Минувшей осенью в Иерусалиме состоялся первый международный Иерусалимский фестиваль камерной музыки. Его организатором и художественным руководителем стала пианистка Елена Башкирова. Среди его участников были Ефим Бронфман, Юлиан Рахлин, Миша Майский, Николай Знайдер, Пьетро Капучилли, Франко Канино, Брижит Энрегер, Рамон Яффе и многие другие выдающиеся музыканты. Незадолго до фестиваля виолончелист Миша Майский побывал в Израиле, тогда и было сделано интервью.
Субботним утром мы сидим в фойе одной из тель-авивских гостиниц; из-за неполадок в номере Миша Майский чуть задержался и, когда я позвонил по внутреннему телефону, он, извинившись, сказал, что спустится через пару минут, а чтобы интервьюер смог его опознать, добавил: «Я — в красной рубашке».
Что было излишним: у него — запоминающаяся внешность; первое ощущение — изящество без манерности. Но едва начинается беседа, к нему добавляется еще одно: серьезность. Все это, конечно, относится и к его игре.
Мы говорим по-английски, ибо на этом языке Майскому давать интервью привычней. Впрочем, это скорей не интервью, а легко текущий монолог — с ассоциациями, ответвлениями и, конечно, шутками и самоиронией — подчиненный единой теме: жизни в музыке.
— Я — космополит, — говорит он, — я родился в Риге, учился в Москве и Ленинграде, на итальянской виолончели с немецкими струнами я играю французским смычком, я езжу на японской машине, у меня израильское гражданство, и при этом я долго жил в Париже, а сейчас — в Бельгии, — но все это вторично. Космополитизм заложен в моей профессии.
Однако этот «космополит» путешествует с израильским паспортом, хотя, будучи женат на американке, мог бы получить американское гражданство. Как, впрочем, и европейское. «Если какая-нибудь страна не захочет впустить меня из-за моего израильского паспорта, я туда не поеду», — замечает он.
— Музыка начинается там, где кончаются слова, как сказал Гоффман, и хотя я очень много говорю, — со коротким смешком продолжает Майский, — музыка это язык, на котором я могу выразить себя полнее всего. По крайней мере, я надеюсь, что это так.
Музыка для него — в первую очередь хобби, «за которое мне недурно платят, так что едва ли можно мечтать о большем», — улыбается он. — «Но все же играю я ради собственного удовольствия, и, надеюсь, никогда это чувство не утрачу».
«Внутри» этого хобби есть еще одно — камерное музицирование. Виолончелист рассказывает, что камерную музыку он играет редко, особенно в последние годы, когда у него появились дети: «Я много выступаю, нахожусь в постоянных разъездах и очень рад, что мне удается выкроить время для семьи, для меня это очень важно».
В России он также не слишком часто выступал в камерных составах, но среди первых его партнеров был Раду Лупу, сегодня принадлежащий к числу крупнейших пианистов нашего времени. «В 1969 году, к выпускному экзамену в Московской консерватории, где мы оба тогда учились, Лупу подготовил все (!) фортепьянные концерты Бетховена, а для экзамена по камерному ансамблю — его же сонаты для виолончели. Комиссия предложила нам сыграть Четвертую, возможно потому, что она самая короткая», — улыбается Майский.
Впоследствии, уже на Западе, ему довелось участвовать в фестивалях камерной музыки в Мальборо и в Локенхаузе, играть со многими выдающимися исполнителями. Уже двадцать лет он выступает и записывается с Мартой Аргерих, которую относит к числу величайших пианистов всех времен и народов, играет он и со скрипачом Гидоном Кремером. «Мы оба из Риги, знаем друг друга с детства». Не так давно в Японии они выступили втроем, «после двадцати лет разговоров о том, что это надо бы сделать!» — вновь смеется он.
— Чем особенна камерная музыка?
— Игра в камерном ансамбле требует немалой гибкости подхода, и это представляется мне очень здоровым — не вариться в собственном соку, получать свежие идеи. В стране, где я родился, главным лозунгом было — «Кто не с нами, тот против нас». С этого начинается нетерпимость, с этого начинаются тоталитарные режимы, и люди готовы убивать друг друга миллионами из-за различия в религиозных или политических взглядах. Но в музыке не может быть ничего окончательного, есть так много прочтений одного и того же опуса.
И Майский говорит о том, что, по его мнению, отличает одного музыканта от другого.
— Рассказывают, что поклонники восторженно говорили Хейфецу: «На какой скрипке вы играете? На Гварнери дель Джезу? Как она потрясающе звучит!» Хейфец открывал футляр, склонялся над инструментом и удивленно отвечал: «Правда? А я ничего не слышу». И есть еще один исторический анекдот. Хейфец идет по Мексико-сити, видит, сидит бедный торговец, продает скрипки, которые сам и делает. «Сколько стоит скрипка?» — «Сто песо». — «Можно попробовать?» — «Пожалуйста!» По мере того, как начинает Хейфец играть, у мексиканца глаза вылезают на лоб и он быстро говорит: «Эта стоит тысячу». Скорей всего, ничего подобного никогда не происходило, но важнее другое: в руках разных музыкантов один и тот же инструмент звучит по-разному.
Став серьезным, он начинает рассуждать о самом, на его взгляд, существенном — звукоизвлечении.
— Первый уровень — когда звук извлекают руки. Следующий — когда у музыканта в голове есть концепция звука, которую он передает рукам. И, наконец, высшая — звук, идущий от сердца, пропущенный через «мозговой компьютер» и достигающий рук исполнителя.
— Что такое общение с залом?
— Оно также может происходить на разных уровнях. Самый простой — «физический»: колебания струны вызывают акустические волны, которые достигают ушей слушателей. А самая высокая форма общения — она доступна лишь великим музыкантам, и я очень осторожно употребляю это слово — это необъяснимое общение от сердца к сердцу.
Майский говорит, что контакт с залом — процесс обоюдный. Исполнитель расходует массу энергии, но и получает «подпитку» от зала.
— Я помню, как в Японии я дал 28 концертов за четыре с половиной недели, что очень много (я больше никогда этого делать не буду). Конечно, мне помогла прекрасная организация концертов, но в первую очередь — поддержка зала.
— Что вы можете сказать о публике в разных странах мира, в том числе — в Израиле?
— Гм, гм… Впрочем, я могу говорить обо всем. Я — стопроцентный еврей и израильский гражданин, так что никто не обвинит меня в антисемитизме, — смеется Майский. — Итак, по порядку. На мой взгляд, лучшая аудитория — в Европе и в Японии. Некоторые удивляются: «Как, в Японии понимают классическую музыку?» Но ведь японцы начали слушать ее не десять, а сто лет назад, и это — несколько поколений. К тому же я всегда говорю, что у них отличный вкус: в Японии я считаюсь большой звездой.
Снова став серьезным, он говорит:
— Во всех странах есть люди, которые ходят на концерты, чтобы послушать музыку, и есть те, что хотят себя показать: держать филармонический абонемент — престижно. Думаю, что в Европе и в Японии соотношение — девять к одному. В Америке — наоборот. Что удивительно, ведь там так много первоклассных оркестров и отличных музыкальных школ очень высокого уровня. Увы, в смысле аудитории это все еще Дикий Запад. А Израиль, во многих отношениях находящийся под влиянием Америки, лежит где-то посередине. Посмотрите — концерты Филармонического оркестра в «Гейхаль ха-Тарбут» могут проходить восемь раз подряд при полном аншлаге, что невозможно представить в любом другом городе мира. В то же время камерные концерты залы не наполняют, и, значит, что-то не в порядке.
— Не так давно мне попала в руки старая запись: Пятигорский, Хейфец и их друзья играли Шуберта. Они не добавляли к музыки несуществующей истерической драмы, но извлекали из партитуры все, что в ней было заложено. В их игре было столько достоинства, столько уважения к композитору и к самим себе. Слушая их, казалось, что сменилась целая эпоха, а ведь было это всего пятьдесят лет назад.
— Совершенно с вами согласен. Когда есть возможность, я всегда покупаю записи старых мастеров. Многое с тех пор изменилось, в том числе — темпы жизни, нагрузки. Музыканты раньше не летали на самолетах, но плавали через океан на пароходах; в то время, чтобы обеспечить себе приличное существование, не нужно было играть так много концертов. Сегодня это невозможно — и не забудьте, что музыканты должны покупать невероятно дорогие инструменты. Наконец, импрессарио тоже были иными, у них было меньше музыкантов, и они могли действительно заниматься карьерой своих подопечных.
…Да, в наши дни исполнительский уровень чрезвычайно высок, и есть множество музыкантов, играющих безупречно. Но порой, сидя на концерте, ты вдруг ощущаешь: что-то не так, чего-то недостает. И понимаешь: музыка отошла на второй план, она стала средством продемонстрировать возможности исполнителя.
Мне в жизни невероятно повезло: я — единственный в мире виолончелист, который учился у таких титанов, как Ростропович и Пятигорский. О каждом можно рассказывать целую неделю, можно написать целую книгу. Я часто думаю о том, что при всем их различии было нечто очень важное, объединявшее их. Оба говорили мне: виолончель — всего лишь инструмент, который служит музыке, а не наоборот.
***
Беседа продолжается, и Майский говорит о том, что почти не играет современную музыку — не потому, что она ему не нравится, но у него просто нет времени, чтобы отнестись к ней серьезно. Музицирование вообще — дело ответственное, особенно, если речь идет о сочинениях современных авторов: если исполнитель, тем более знаменитый, плохо сыграет Брамса, никто не скажет, что Брамс — плохой композитор; однако о музыке, написанной в наши дни — скажет непременно. По той же причине Майский не пробует себя в качестве дирижера: «Для того, чтобы совмещать карьеру солиста и дирижера, нужно быть гением. Только для удовлетворения личных амбиций я не могу подняться на подиум, несмотря на то, что мне очень хотелось бы продирижировать симфонией Малера, например. Ну, ничего, если мне будет совсем невтерпеж, я у себя дома поставлю диск и немножко помахаю руками. Максимум, дети решат, что их папа спятил. Но слушатель страдать не должен».
Мгновенно посерьезнев, он говорит о том, что да, конечно, виолончельный репертуар ограничен, и как жаль, что Моцарт не написал ни единой ноты для виолончели соло.
— Но мне никогда не прискучит играть то, что написано. Сколько бы я не играл, я никогда не приближусь к тому уровню, которого эта великая музыка заслуживает. Это — погоня за горизонтом, и я счастлив, что выбрал эту специальность.
