<?xml version="1.0" encoding="UTF-8"?><rss version="2.0"
	xmlns:content="http://purl.org/rss/1.0/modules/content/"
	xmlns:wfw="http://wellformedweb.org/CommentAPI/"
	xmlns:dc="http://purl.org/dc/elements/1.1/"
	xmlns:atom="http://www.w3.org/2005/Atom"
	xmlns:sy="http://purl.org/rss/1.0/modules/syndication/"
	xmlns:slash="http://purl.org/rss/1.0/modules/slash/"
	>

<channel>
	<title>Интервью | Thecellist.ru</title>
	<atom:link href="https://thecellist.ru/category/intervyu/feed/" rel="self" type="application/rss+xml" />
	<link>https://thecellist.ru</link>
	<description>Sheet Music for Strings</description>
	<lastBuildDate>Thu, 21 Jul 2022 08:20:48 +0000</lastBuildDate>
	<language>ru-RU</language>
	<sy:updatePeriod>
	hourly	</sy:updatePeriod>
	<sy:updateFrequency>
	1	</sy:updateFrequency>
	

<image>
	<url>https://i0.wp.com/thecellist.ru/wp-content/uploads/2023/03/cropped-icon-thecellist-ru.jpg?fit=32%2C32&#038;ssl=1</url>
	<title>Интервью | Thecellist.ru</title>
	<link>https://thecellist.ru</link>
	<width>32</width>
	<height>32</height>
</image> 
<site xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">179813769</site>	<item>
		<title>Борис Андрианов: «Музыкант – это такой же товар, которым торгуют, как и любой другой вещью».</title>
		<link>https://thecellist.ru/boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju</link>
					<comments>https://thecellist.ru/boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Thu, 21 Jul 2022 08:20:41 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Борис Андрианов]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=18921</guid>

					<description><![CDATA[<p>«Вообще, музыкальный конкурс – это кратчайший путь музыканта к известности, так что их можно и не выигрывать, самое главное показаться,...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju/">Борис Андрианов: «Музыкант – это такой же товар, которым торгуют, как и любой другой вещью».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph">«Вообще, музыкальный конкурс – это кратчайший путь музыканта к известности, так что их можно и не выигрывать, самое главное показаться, может быть не понравиться жюри, но понравиться какому-нибудь организатору концертов, который потом пригласит тебя.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Если вернуться в этот дальний 92-ой год, то понимаешь, что 30 лет это огромный срок не только в жизни человека или музыканта, но и вообще. Все те музыканты, лауреаты и те, кто принимал участие, они все на виду, так что если я начну сейчас вспоминать, то назову вам два-три десятка имён, которые сейчас реализовали себя в жизни. В целом, было очень нервно, значимо и ответственно, что в то же время не отменяло прекрасного настроения.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Та закалка, которую я получил на том конкурсе, безусловно, помогла мне в дальнейшем. То, как мы готовились, как полгода оттачивали каждую ноту своей программы, помогло мне на следующий год, когда начались первые концерты, появилась благотворительная программа «Новые имена» в поддержку молодых талантов, где мы начали гастролировать, дальше последовала консерватория и другие конкурсы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Так что, для меня это был трамплин в большую концертную жизнь»</p>



<p class="wp-block-paragraph">− поделился воспоминаниями Борис Андрианов.</p>



<p class="wp-block-paragraph">«Музыкант – это продукт, такой же товар, которым торгуют, как и любой другой вещью. Человек, который продаёт этого музыканта, должен понимать, что он продаёт то, что не только хорошо играет, но и хорошо выглядит, на которого придёт много человек, потому что у него много подписчиков в социальной сети.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Надо идти в ногу со временем и использовать все эти возможности. Ты можешь быть каким-нибудь блогером, играть на виолончели плохо, играть каждый день одну ноту, но у тебя будет миллион подписчиков, тебя будут все знать, а ты будешь потом зарабатывать на рекламе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Искусство может быть любым. Даже в таком простом понимании, почему нет? Также как и скрежет ногтями по столу кто-то может посчитать бредом, а кто-то будет что-то в этом находить, так что я хочу пожелать молодым музыкантам и исполнителям быть открытыми ко всему и экспериментировать во всём»,</p>



<p class="wp-block-paragraph">− отметил лауреат первого Юношеского международного конкурса имени П. И. Чайковского в эксклюзивном интервью ТВ БРИКС.</p>



<p class="wp-block-paragraph">«Я играю уже 17 лет на инструментах из государственной коллекции. Это огромное счастье, что она существует, и замечательно, что музыканты имеют возможность играть на её инструментах.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Другое дело в том, что, во-первых, времена изменились и сейчас очень дорого играть на этих инструментах, а во-вторых, очень сложно их вывозить. Куда-то вообще не можешь вывозить, а где-то тебе такие условия ставят, что вывезти инструмент практически невозможно. Это очень жалко и обидно, но такие у нас законы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Всё это касается не только музыкантов, играющих на коллекционных инструментах, а также и тех, кто играет на своих собственных или на тех, которые им дали в других фондах. Если инструмент признан редким, уникальным и является культурной ценностью, то ты сразу сталкиваешься с огромными сложностями ввоза и вывоза его из страны.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Музыканты представляют Россию, играют за границей и хотят играть на хорошем инструменте. Если кто-то увидит это интервью, от кого зависят эти правила, то, пожалуйста, сделайте что-нибудь для этого. Происходит много разных случаев, когда инструменты отбирают на границе, потому что правила меняются, таможенники сами до конца не понимают, какие они сейчас»</p>



<p class="wp-block-paragraph">− рассказал Борис Андрианов.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em class="">Пресс-служба ТВ БРИКС</em></p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Finterview%2Fboris-andrianov-2022%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://www.classicalmusicnews.ru/interview/boris-andrianov-2022/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju/">Борис Андрианов: «Музыкант – это такой же товар, которым торгуют, как и любой другой вещью».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/boris-andrianov-muzykant-jeto-takoj-zhe-tovar-kotorym-torgujut-kak-i-ljuboj-drugoj-veshhju/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">18921</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Рубен Лисициан: «Надо уметь “плыть” по течению времени».</title>
		<link>https://thecellist.ru/ruben-lisician-nado-umet-plyt-po-techeniju-vremeni/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=ruben-lisician-nado-umet-plyt-po-techeniju-vremeni</link>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Fri, 21 Jan 2022 12:20:52 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Рубен Лисициан]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13777</guid>

					<description><![CDATA[<p>— Профессиональный путь, ваш и ваших сестер, и вашей тети Зары Долухановой, воспринимается как нетипичный для советских певцов того поколения....</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/ruben-lisician-nado-umet-plyt-po-techeniju-vremeni/">Рубен Лисициан: «Надо уметь “плыть” по течению времени».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Профессиональный путь, ваш и ваших сестер, и вашей тети Зары Долухановой, воспринимается как нетипичный для советских певцов того поколения. Являясь прекрасными, тонкими музыкантами, никто из вас не пел в оперном театре. Пели редкий и любимый слушателями репертуар — преимущественно камерный. Например, о Вас я узнала по замечательной записи «Любви поэта» Шумана…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Камерная музыка в принципе элитарная. Не все это понимают. От основной массы вокалистов нас, меня и моих обеих сестер, отличает то, что мы изначально — инструменталисты. Я — виолончелист, Карина — пианистка, а Рузанна — арфистка. Я учился в ЦМШ у Мстислава Леопольдовича Ростроповича. Там учились и мои сестры.</p>



<p class="wp-block-paragraph">У меня был детский голос, очень приличный. При поступлении в ЦМШ мы с сестрой Кариной спели дуэт Ольги и Татьяны из «Евгения Онегина». Я пел Татьяну. Меня спросили: «А что ты еще можешь спеть?» — «Могу спеть арию Жермона». И детским голосом я спел арию Жермона. (Ее знал, конечно, от отца.) В общем, меня приняли. Я поступал на виолончель, потому что пению еще рано было учиться.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Почему все-таки виолончель?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Наша семья дружила с Ростроповичем. Папа спросил: «Хочешь учиться у дяди Славы?» Ростропович посмотрел на меня. Сказал, что у меня виолончельные руки… «Годится». Мне было неудобно отказать дяде Славе. Пришлось сказать: «Хочу». И всё: моя судьба была решена. Выхода не было.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я папе сказал: «Может быть… другой какой-нибудь инструмент… Фортепиано?» — «Ты с ума сошел, будешь играть на виолончели, учиться у дяди Славы! Не валяй дурака!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">Начал учиться у Ростроповича. Представьте себе: человек, достигший такой вершины, сидел и объяснял мне: «Это дека, это боковина, это головка, шейка, гриф, подгрифок, подставка, струны…» Я на следующий урок всё выучил и повторил. Но меня это совершенно не вдохновило.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Ростропович вас не вдохновлял?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Он был очень остроумный, и он был потрясающий виолончелист. Я понимал это. Но мне неинтересно было играть на виолончели. Знаете, как я занимался? Папа на свою голову сказал такую фразу: «Дядя Додик Ойстрах каждый день медленно ведет смычок в одну сторону, потом в другую сторону… Каждый день! Целый час». Я подумал: «Какое счастье! С удовольствием!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">Взял книгу (по-моему, это был «Робинзон Крузо», моя любимая книга) и начал читать. Читая, тянул — тянул — тянул… Слышу шаги (отец!), — книгу сразу откладываю… А папа: «Молодец! Стало лучше!» — «Да! Помогает!..»</p>



<p class="wp-block-paragraph">Семь лет я учился играть на виолончели. Играл в оркестре. На меня смотрели косо: и вправду, какой я виолончелист? Я всё равно «тенóр». Так меня называл дирижер нашего оркестра, выдающаяся личность, Микаэл Никитич Тэриан. Он играл на альте в знаменитом Квартете имени Комитаса. А в ЦМШ дирижировал оркестром. Мы его называли «Фантомас»: он был лысый, голова его — совершенно гладкой. Когда смотрел в упор, — мандраж был у всех.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, учились мы в ЦМШ вместе с Лёшей Любимовым. Родной человек! Сидели за одной партой.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Лёша был очень выгодный товарищ: мальчик-отличник (классический!), в очках, писал каллиграфическим (правда, довольно мелким) почерком… Я всё у него «сдувал», конечно. Но иногда не выдерживал и шипел ему: «Ты можешь писать крупнее, ничего же не видно!!!» В общем, это помогало мне более или менее неплохо учиться.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Доучился до седьмого класса. Продолжил учиться на виолончели в Училище им. Ипполитова-Иванова. (Мама была знакома с директрисой и знала, что она будет бдить мою деятельность… Знаете, я был неспокойный ребенок.)</p>



<p class="wp-block-paragraph">Учился я у Валентина Александровича Берлинского два или три года. Это был поистине выдающийся музыкант и педагог. На одной из наших встреч, через десятки лет, речь зашла о Шостаковиче, и я ляпнул, что никогда не пел Шостаковича, так как он не входил в число моих любимых композиторов. Ох, недобрым взглядом огрел меня Валентин Александрович!</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Значит так, через полгода наш квартет будет гастролировать по Германии и у нас будет 5 концертов в зале Кёльнской филармонии. (Я тогда жил в Кёльне). Мы будем играть все квартеты Шостаковича. Я оставлю тебе билеты у администратора на все пять концертов. Попробуй не приди.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Пять концертов мы просидели не шевелясь. На сцене сидели четыре великих музыканта и играли музыку гениального Шостаковича. В его музыке прошла вся история СССР.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Успех был ошеломляющий. Это было сильнейшее музыкальное впечатление в нашей жизни. Публика, в состоянии полного шока, опустив голову, тихо покидала зал. Помню, мы подошли за кулисы, со слезами обняли незабвенного Валентина Александровича и буквально выплеснули все свои восторженные эмоции всему квартету имени Бородина.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В классе квартета я занимался у Генриха Семёновича Талаляна, превосходного альтиста, из квартета имени Комитаса. Знал, что в Училище было вокальное отделение… Ждал, когда пройдет мутационный период. Когда-нибудь это должно было кончиться?! Голос мой креп, креп, креп — и, наконец, окреп.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Папа в это время с вами уже занимался?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Конечно, занимался. Слушал, проверял… А моя сестра Рузанна (мы с ней близняшки!) уже стала петь, вызвав у меня бешеную зависть! Она к тому же была выше меня. Девочки ведь развиваются быстрее…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Бабушка страшно страдала по этому поводу: смотрела на меня и вздыхала… Да, я был маленький. Потом резко вырос, а она сама стала маленькая.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В Училище Ипполитова-Иванова преподавал ученик отца Давид Иванович Варшамов. Он не работал в театре, только пел в концертах и преподавал. Наконец, я поступил к нему. Он был хороший педагог. Очень импозантный, красивый мужчина. Потрясающе одевался во что-то заграничное. Шел — как яркое пятно среди серой массы. Он был достаточно молодой. (Знаете, когда ты сам юный, люди вокруг кажутся гораздо старше!) Молодым он и умер, к сожалению. Где-то они отдыхали, в карты играли на пляже. И вдруг он умер. Сразу: раз и всё. Ему и пятидесяти не было…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Так я стал петь. Был счастлив!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— В сети есть очень выразительная запись квартета из «Риголетто» 1971 года. Поет вся ваша семья: Рузанна, Карина, Рубен и Павел Лисицианы…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Это было в Большом зале Московской консерватории. Мы вместе пели еще Реквием Моцарта, а потом вдвоем с папой — в Реквиеме Верди в Армении. Дирижировал руководитель Хоровой капеллы Армении Оганес Чекиджян, блестящий музыкант. Квартетом мы записали «Песни любви» и «Новые песни любви» — все тридцать три вальса Брамса.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Там же участвовал в качестве чтеца наш родной брат Герасим. Записали их с Киевским камерным оркестром и дирижером Игорем Блажковым. Он изумительный музыкант, мы с ним до сих пор переписываемся и дружим.</p>



<p class="wp-block-paragraph">У нас с братом было очень много совместных выступлений. Например: мы сделали большую программу в пользу пострадавших от землетрясения в Армении. Это было в Концертном зале имени Чайковского. Звучали армянские духовные песнопения, которые сопровождались дивными стихами поэтессы Нины Габриэлян. Мы пели также разные циклы с чтением стихов.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Насколько я понимаю, важную роль в жизни вас и ваших сестер сыграл Андрей Волконский.</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Когда я заканчивал училище, нам позвонил князь Андрей Михайлович Волконский — крупнейшая личность в музыке, основатель ансамбля «Мадригал». (Я сейчас читаю книгу о нем — «Партитура жизни». Читаю эту книгу редко, когда куда-то еду. Я не хочу, чтобы она кончилась… Мне так интересно! Написала ее Елена Дубинец, — какая она прелесть, умница!)</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мои сестры уже пели дуэтом, их стали узнавать. Кто-то сказал Волконскому об этом, он послушал запись. Попросил, чтобы мы пришли к нему: они и я. Мы спели. Ему всё очень понравилось. Он сказал: «Хорошо, берем!» В его ансамбле уже была Лида — Лидия Анатольевна Давыдова, очень одарённая певица, специалист по авангардной музыке. Потом он нашел еще чудесного баритона Александра Туманова и образовался состав из пяти человек. Немножечко позже к нам присоединилась певица из Эквадора — Беатрис Парра де Хиль. Приятная, элегантная, притягательная девушка…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Иностранки нам нравились тем, что они&nbsp;<em>другие</em>… Не потому что они лучше, — а потому что&nbsp;<em>другие</em>. Она совершенно не обращала на меня внимания, потому что была влюблена в другого певца… (Что делать? Я так и влачил свое грустное существование, пока она не уехала. Позже она стала министром культуры Эквадора.).</p>



<p class="wp-block-paragraph">Немного позже в ансамбль вошли блестящий ударник Марк Пекарский и виолончелист Марк Вайнрот, который научился играть на виоле да гамба и продольных флейтах.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Так, в 1965-м, возник ансамбль «Мадригал». И пошли концерты: Большой зал консерватории — Зал им. Чайковского — Большой зал консерватории…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Что вы тогда пели?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Мы начали свои выступления музыкой итальянского Возрождения. Причем могли выступать не только как певцы, но и как инструменталисты. Я играл на виолончели, Рузанна — на маленькой арфе… Я и моя сестра Карина научились играть на продольных флейтах — от сопранино до такой как фагот флейты-баса. Мы аккомпанировали друг другу. Я начал играть на виоле да гамба. (Правда, там шесть струн, — непривычно. Но очень интересно было!)</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сам Волконский играл на клавесине и органе. Играл совершенно феноменально. Его игра, — это было что-то умопомрачительное. Техника —фантастическая, безукоризненная. Я ему как-то говорю: «Андрей, как Вы достигли такой фантастической техники?» Он с лёгкой грустью отвечал: «Техника у меня была раньше, когда был молодым. Сейчас уже не то». Ничего себе «не то»!? Фантастический эрудит, — о ренессансе он знал всё! Благодаря ему мы узнали о композиторах периода Ars nova (Гийоме де Машо, Филиппе де Витри) о и Жоскене де Пре… Музыка необычайной, просто невероятной красоты…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Во время концертов мы всегда зажигали свечи. Один раз (в Черновцах) у нас был пожар. Сквозняк, — и пламя коснулось занавески. Я в жизни никогда не видел ничего подобного: в долю секунды все стало полыхать. Мы на сцене и публика начали сдирать горящую ткань. Было страшно… Дым. Потом затоптали… Слава Богу, дальше ничего не пошло. Впоследствии были осторожнее.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Откуда были ноты?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ему их присылали из Франции или из Швейцарии… Маленький экскурс. Намного позже, уже живя в Кёльне, я охотился за сборником, который в 1960-е был у нас: «Musikgeschichte in Beispielen». Пришел в нотный магазин и сказал: «Если когда-нибудь кто-нибудь принесет и сдаст: вот мой номер, немедленно звоните!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">Прошло, наверное, лет 15. И вдруг звонок! Представляете себе!? «Ваши ноты у нас». Мне ехать до магазина 40 минут: «Никому не давайте, умоляю, закройте магазин!» Теперь эти ноты у меня. Там немножечко барокко, но, в основном, ренессанс. И ансамбли, и соло…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Жизнь у нас в «Мадригале» была фантастическая. В общем, мы играли и пели, и имели сумасшедшие сборы… Так, в 19 лет, учась еще в училище, я выступал в самых лучших залах! Причем, и в Москве, и в Ленинграде. Мы много ездили.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Это было невероятно востребовано: у нас были не просто аншлаги, а сумасшедшие аншлаги!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Ансамбль имел государственное финансирование?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да, это был ансамбль солистов Московской государственной филармонии.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— В репертуаре была только западноевропейская музыка?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Русскую религиозную музыку нам не разрешали петь долго, но потом вдруг кто-то наверху решил рискнуть. Было объявлено два концерта в Большом зале консерватории и в Концертном зале имени П. И. Чайковского. Народом была забита площадь Маяковского. Вызвали конную милицию.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Первые ряды в зале заняли высшие церковные чины. За кулисами били оркестровые колокола. Впервые в Советском Союзе в концертном зале зазвучала русская духовная музыка: «Достойно есть», «Погласица с псалмом», «Тропарь» «Многая лета»… Надо было несколько лет ждать в России разрешения на исполнение средневековой русской музыки. Нам разрешили сделать только два концерта: в Большом зале консерватории и в КЗЧ. Это было в 1967 или 1968 годах.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Каким казался вам Волконский в то время?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Он был странный. Отдельный. Совершенно не похожий на других. До 15 лет жил во Франции и Швейцарии, но этого было достаточно, чтобы сформировался человек, отличающийся от других…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Чем?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Чувственность совершенно иная. Русская чувственность более широкая, французская — более утонченная. Что лучше, — это на любителя. Они по-другому ходят, по-другому любят, улыбаются, смеются… По-другому пахнут.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Волконский курил мерзейшие сигареты (потому что они были дико крепкие), я помню даже названия: «Gitanes» и «Gauloises». Голубые пачки. Ему их привозили… Волконский мог с удовольствием почесать себе голову, — ему было не важно, кто стоит рядом. Волосы после этого оставались взъерошенные, на что ему было совершенно наплевать, он продолжал идти и разговаривать с кем-то… Карина: «Подождите, дайте причесать вас». Она его причесывала, — и он был очень доволен…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Он пил?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Когда бывал в гостях. Один раз его напоили перед концертом в Большом зале консерватории. Ну, мы сумели выкрутиться без него. По очереди играли на клавесине и органе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Но в целом всё у нас шло очень хорошо. Правда, за границу нас пускали только в страны соцлагеря, — в ГДР и Чехословакию. Оттуда не убежишь…</p>



<p class="wp-block-paragraph">В Чехословакии мы были в 1968-м, сразу после того, как туда вошли советские войска. Была «Пражская весна». Публика нас встретила очень настороженно: всё-таки русские… Сначала смотрели на нас как на врагов народа. Зазвучала музыка средних веков, и минут через 5–7 зал растаял. Они поняли, что мы такие же люди, как и они…</p>



<p class="wp-block-paragraph">В это время я учился уже в Гнесинском институте. 4-й курс, май. Скоро 5-й, последний. Ко мне подошёл дирижёр Агарков и предложил спеть арию Лоэнгрина и дуэт Лоэнгрина и Эльзы из оперы Вагнера. «Когда ты можешь прийти на репетицию?» — «Хоть завтра».</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы легко учите?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— У меня же образование инструменталиста. Мне сказали: «Завтра не нужно, послезавтра». Ну, еще лучше, лучше поучу. На следующий день вхожу в класс. Звучит вступление, и я начинаю: «In fernem Land, unnahbar euren Schritten…» «Стоп. Теперь всё по-русски»,&nbsp;<em>—&nbsp;</em>говорит Агарков. Но мы в «Мадригале» пели только на иностранных языках и были на этом воспитаны. Я сказал, что хотел бы продолжить по-немецки.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>—</em>&nbsp;Нет, только по-русски!<br><em>—</em>&nbsp;Я обещаю очень качественный немецкий.<br><em>—</em>&nbsp;Я сказал нет.<br><em>—</em>&nbsp;Тогда пусть поёт кто-нибудь другой.<br><em>—</em>&nbsp;У тебя будут крупные неприятности.<br><em>—</em>Хорошо. Я могу идти?<br><em>—</em>&nbsp;Иди.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Спал я очень плохо, наутро проснулся ни свет, ни заря, совершенно измученный.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мне позвонил мой педагог Варшамов. Мы встретились в классе. Он произнёс речь и в конце сказал: «Пой!» Пианистка сыграла вступление, я начал петь по-русски, после двух тактов у меня полились слёзы, и я никак не мог их остановить. Я ушёл, вернее, убежал от моего педагога, из моего класса, из моего института. На следующий день произошло очень тяжелое для меня событие.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Меня вызвали к ректору, Юрию Владимировичу Муромцеву, он говорит: «Я слышал, что… Это правда? Так, Вы будете петь или нет?» — «Я буду петь только по-немецки».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Он сидел за большим дубовым столом. Внушительный мужчина, 8 х 10 (или мне тогда так показалось?). Посмотрел на меня немигающим взглядом: «Тогда я тебя выгоняю вон!» При слове «вон» он треснул по столешнице. Я: «Спасибо большое». Встал и ушел.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Ректор созвал административный совет. А на следующий день был вывешен приказ. Все проголосовали за отчисление. Меня отчислили за несданный «хвост». Он на самом деле был. Но я учился на вечернем отделении и имел право пересдать. Был на хорошем счету, очень хорошо пел. Был трудоустроен, причем уже несколько лет пел в самых лучших залах… Меня просто «выперли». И никто не подумал узнать мнение моего отца по этому поводу.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Меня пыталась вытащить заведующая вокальной кафедрой незабвенная Нина Александровна Вербова, педагог моих сестёр. Всё было тщетно.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Как ваш отец отреагировал?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я ему сказал: «Знаешь, что, не вмешивайся в это. У меня есть свой план». Он: «Ну, напрасно». Он был обижен на Муромцева, который две недели назад был у нас в гостях. (Через год после моего отчисления он стал директором Большого театра, но на очень короткое время).</p>



<p class="wp-block-paragraph">А я в это время готовился к конкурсу имени Шумана в Цвиккау. Ирина Константиновна Архипова меня послушала и рекомендовала: «Знаешь, начни-ка с Конкурса имени Шумана. У тебя хороший немецкий, и камерная музыка хорошо идет. Должно получиться».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я поехал на Конкурс имени Шумана. Там в это время произошли перемены: в первый раз председателем жюри стал немец. Казалось бы, это естественно: немецкий город, Шуман — немец… Но до того председателем много лет подряд был Александр Васильевич Свешников. А в этот раз, в 1969 году, Свешникова не было. Освободившийся «трон» занял немецкий профессор-спец, шуманист.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Конкурс был тяжелый. Готовился я зверски: 30 произведений на восьми языках (на всех европейских, чешском, венгерском и так далее). Прошел на второй тур и по баллам стал лидером (был очень доволен, потому что знал, что «Любовь поэта» очень хорошо пою). В это время ко мне подошел наш сопровождающий: «Если ты получишь первую премию, у тебя никакого конкурса больше не будет». Я: «Нет, у меня еще Конкурс имени Баха будет». — «Фурцева ввела негласное правило: кто после первой премии получил третью или шестую, тот в зарубежных конкурсах уже не будет участвовать. Советский человек должен получать только первую премию». — Весело. — «Тогда я ошибусь и получу вторую премию и поеду на конкурс Баха. Для меня Бах — это всё, самый обожаемый композитор, самое святое». Он: «Ладно, я пошутил». Я очень хорошо спел последний тур. Получил золотую медаль.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом я собрался ехать на конкурс Баха, но меня не пустили. До сих пор вспоминаю это как страшнейшее событие моей жизни. Я знал на 100%, что получу первую премию. Тенор, очень хорошо поющий на немецком, прекрасно знающий стиль Баха. Я так наслаждался его музыкой, ее так удобно петь… Из всех композиторов он самый удобный вокально. Это настолько естественно, никаких трудностей нет. Хотя у Евангелиста в «Страстях по Матфею» сплошное «ля», высокая тесситура, но мне ничего не стоило петь эти «ля». (Причем в «Страстях» я пел не только партию Евангелиста, но и все теноровые арии.)</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Бах удобный вокально? Кто-то мог бы с вами поспорить. Есть мнение, что Бах сложнее Генделя, например, в плане дыхания…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Для меня — нет. Бах настолько логично всё писал… У него не было «чувственности». В кантатах, мессах никакой «чувственности» не может быть. Всё должно быть нейтрально. Бах просто говорит о том, что было с Иисусом, так как это излагается в Евангелии от Матфея… Не нужно интерпретировать события. Это изложение. Оно совсем другого уровня.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Не соглашусь. В «Страстях» бывают эмоциональные, даже экспрессивные моменты. Например, прямая агрессия в хорах «Распни!» («Laß Ihn Kreuzigen!») из второй части. Как трогательно звучит «Erbarme Dich, mein Gott»…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Эта ария должна звучать нейтрально. Только лёгкий элемент грусти в тембре и сосредоточенный уход в текст. Как на картинах Дюрера или Ботичелли, — нейтральное выражение лиц, их взгляд направлен в пространство,&nbsp;<em>туда</em>… Они находятся в другом измерении. Разговаривают на другом языке, на&nbsp;<em>божественном</em>&nbsp;языке. Так и нужно петь. Да, экспрессия возникает в тот момент, когда Он умирает…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Бах не ставил нюансов. Но по соотношению соло и хоров, по усилению динамики оркестра всё понятно… Музыкант это понимает. И потом: важно само событие, которое происходит.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, довольно интересный факт. Арию «Erbarme Dich, mein Gott» почти все поют быстровато, в темпе Andantino. Ну, это ещё можно понять, — очень длинные фразы на одном дыхании. Многие не выдерживают. Но так же, слишком поспешно часто звучит и начало «Страстей по Матфею». Из десяти дирижёров только двое давали темп, который меня устроил. Зачем? Здесь нет соло. У хора цепное дыхание, и его не может не хватать. Но, если темп чуть быстрее, начинается суета, которая не имеет никакого отношения к Евангелию. Хотя у каждого в сердце свой Бах…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Вы знаете, что испытывает человек, когда его распинают? Это такой ужас! Самая страшная пытка, какая может быть. Друг за другом отказывают органы, начинаются судороги, невозможно дышать, предельно неестественная поза. Но при этом сам рассказ об этих событиях у Баха настолько нейтрален…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Как вы так хорошо узнали стиль Баха?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Во-первых, я люблю его музыку. Во-вторых, в Гнесинке у нас была гениальный педагог — Нина Николаевна Делициева. Она превосходно знала латиноамериканскую музыку, очень хорошо — Баха. Позже написала книжечку о Бахе, о том, как петь кантаты. Невероятно одаренный человек!</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом я очень много слушал Гленна Гульда&nbsp;<em>—</em>&nbsp;величайшего интерпретатора Баха. К сожалению, не на клавесине, а на рояле.</p>



<p class="wp-block-paragraph">И Бранденбургские концерты дают свою картину его мироощущения.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Итак, вам не разрешили ехать на Конкурс имени Баха…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— После победы на Конкурсе имени Шумана меня звали вернуться в Гнесинку. (Я же теперь золотой медалист!) Я отказался. Поступил в Ереванскую консерваторию и закончил ее.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Прошло много времени. Я давал мастер-класс в Гнесинке и сказал: «А теперь я стою здесь и даю мастер-класс по предмету, который я сам создал из-за которого был изгнан из ваших рядов».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я поступил на работу в Московскую филармонию.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Спрошу у вас о том, о чем вроде и неудобно спрашивать… Но все-таки интересно: сколько вы зарабатывали как солист Филармонии?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я сразу получил начальную высшую ставку (20 рублей за участие в концерте) и право на сольный концерт. (Некоторые начинали с 6 рублей 50 копеек, а самая высшая «разовая» ставка за участие в концерте была 27,50 рублей.)</p>



<p class="wp-block-paragraph">Давали еще гастрольные 50 процентов и доплату за мастерство&nbsp;<em>—&nbsp;</em>75 процентов. Причем ставка у певцов была выше, чем у инструменталистов, потому что учитывалась амортизация голосового аппарата. Предельная ставка была у балета, — у них короткий век.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Что вы пели?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Разный репертуар. Я выбирал его сам. Даже джаз, фолк. Однажды я должен был выступить перед хиппи, на которых было страшно смотреть. Мне сказали: «Вы можете отказаться, там будет тот еще контингент».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я спел им то, из чего вышел рок. Начал петь им «Шотландские песни» Бетховена на английском языке. Я был одет в рваные джинсы. (Специально их порвал. Было так жалко!) Сел на край сцены, болтая ногами. Начал с ними трепаться: объяснял, разговаривал, что-то импровизировал.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Слушали они изумительно. Камерная музыка предполагает понимание того, какой контингент, что для него нужно петь, как это можно объяснить, чтобы сделать вечер интересным.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Одна девушка из них после концерта попросила её прослушать. Я с удовольствием её прослушал и сделал ц.у. Я очень тепло расстался с ними.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Как и языки, разные стили для меня не были проблемой. «Страсти по Матфею» я в первый раз пел в Ленинграде с эстонским дирижером Неэме Ярви. В Москве «Страсти по Матфею» петь не разрешили.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В Большом зале Московской консерватории пел партию Самсона в оратории Генделя «Самсон» с литовским дирижёром Юозасом Домаркасом. Эту же ораторию не разрешили петь в Ленинграде. Это уму непостижимо!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Записей не делали?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Нет. Больше всего обидно, что нет записи «Военного реквиема» Бриттена. «Военный реквием» Бриттена я пел в Польше, во Вроцлаве. Я тогда спел очень удачно на репетиции, самое лучшее звучание голоса было там. На piano в очень высоком регистре. Я сам удивлялся тому, как я это делаю.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Ко мне подошла известная польская певица Стефания Войтович, которая пела вместе со мной: «Znamienity, mój drogi, znamienity» («Великолепно, мой дорогой, великолепно»). (Еще раз такое невообразимое звучание было у меня, когда я пел арию Рудольфа из «Богемы». Хотя бы какой-нибудь был магнитофон, чтобы записать…)</p>



<p class="wp-block-paragraph">На следующий день (в день концерта) у меня начался жуткий насморк. Но, несмотря на этот насморк, я спел «Военный реквием» (хотя стоял с платком, закрывшись партитурой). Всё звучало! Тут же мне предложили повторить выступление в Варшаве. — «Три-четыре концерта в Новосибирске, и вернусь». — «Не вопрос, мы вас ждем.» — Вернулся из Новосибирска, пришел в Госконцерт: «Где билеты?» Их нет, оформление займет месяц. Я так и не смог выступить в Варшаве.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Всё-таки, почему вы не пели в оперном театре?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Там весь репертуар шел на русском языке. Я не буду никогда по-русски петь нерусскую музыку. Я и русскую музыку не буду петь на других языках. А в театре меня бы никто не спрашивал. Сказали бы: «Сегодня — Рудольф, завтра — Хозе, послезавтра — Собинин».</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— То есть это был протест?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я физически не мог это сделать.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Язык, произношение — это то, чем я занимался, будучи не только солистом, но и вокальным консультантом Филармонии. Я считаю, что во главу угла надо ставить произношение, потому что текст — одна из главных составляющих комплекса «музыка — текст».</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Какие языки, кроме немецкого, вы знаете? Я слышала как вы говорили по-португальски…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Понимаете, у меня всегда была способность к пародии. Ростроповича я делал «один в один». Я один раз позвонил Ойстраху: «Додик, привет!» Он: «Здравствуй, Славочка». Я назначил Ойстраху репетицию. Потом звоню Рихтеру (и опять голосом Ростроповича): «Додик согласен встретиться, только ты не подведи…» Потом думаю: «Какая же я сволочь!» Через 15 минут звоню, отменяю репетицию… «Ладно, ладно».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Звонил и Вишневской, что-то пробормотал ей голосом Ростроповича: не узнала меня. Я был очень доволен.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Моя пародийная способность дала мне возможность изображать любой язык. (Недавно я спел сирийцам мелодию одной известной сирийской певицы на арабском. Они сказали, что у них замечаний нет.) Мне интересно произношение любого языка: китайского, японского… Нужно послушать какое-то время. Минут через 15 могу импровизировать… Я не скажу ни одного слова на японском, но по звучанию это будет японский язык.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Понимаете, в чем дело? Для того, чтобы правильно петь на языках вообще, не обязательно знать язык. Хотя, если говорить о профессиональной работе, то требуется делать перевод каждого слова.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Наверное, не только каждого слова, но и каждой фразы, чтобы понимать интонации…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Правильно. Это зависит от того, насколько подготовлен музыкант. Это его работа. Если он правильно произносит текст, всё становится на свои места. Здесь срабатывает логика: если обе половинки одинаковые, они сойдутся. Нет: не сойдутся. Шов будет мешать всему остальному.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А, кстати, Павел Герасимович знал иностранные языки?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Нет. Он же продукт советской эпохи. Юность у него была очень тяжёлая. А потом — четверо детей. Но в оперном театре его раздражала косность, характерная для некоторых певцов.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Когда вы решили эмигрировать в Германию?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Уже в 1972 году. Мне было тогда 27 лет. Самое время ехать и делать карьеру. Проблем бы не было никаких. В это время уехало очень много народу. Масса друзей.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Тогда я хотел попробовать удрать. Как удрать? У меня все родственники армяне, ничего еврейского нет. Генетический анализ что ли сделать, вдруг там какой-нибудь еврей затесался… Мне ответили из-за границы: «Не волнуйся, мы тебе сделаем вызов, всё будет нормально».</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Как на это реагировал отец?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Власть всегда раздражала его из-за громадного количества лжи и фарисейства. (Позднее, когда пришли к власти демократы, у всех появилась надежда, но они оказались настолько бездарными и враждебными друг другу…</p>



<p class="wp-block-paragraph">В 1990–2000-х его раздражали метания туда-сюда. Демократов очень быстро скрутила новая власть… Не знаю, правильно это или неправильно, но иначе могла бы вообще развалиться страна.)</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы сейчас говорите о своем ощущении?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да. Но у него было примерно такое же ощущение. Но он умер в 2004, когда все только начало стабилизироваться. Я писал об этом в эссе об отце, опубликованных в моей книге «Этюды»/</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Неужели родители не переживали, когда dы собрались эмигрировать из СССР? Тогда ведь уезжали почти навсегда…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Дело не только в этом. Перекрылась бы вся карьера у моих сестер. Мой отец еще вполне функционировал как певец. И на нем это могло отразиться. Это заставило меня остаться.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я женился, и в 1979 году решил повторить попытку эмигрировать. Мне еще было не так много лет. В общем, нашли у меня какую-то тетю с еврейскими корнями. Она прислала мне вызов. Я подал документы, но опять не получил разрешение на выезд. И еще пять лет мы с женой были в полном отказе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Как-то раз звонит мне директор Московской филармонии и говорит человеческим голосом: «Ваш брат хотел бы перевестись из Московской областной филармонии в нашу. Мы бы его взяли, если Вы забрали своё заявление на выезд на ПМЖ». Работа в области была трудная, электрички, особенно зимой не вызывали радости прокатиться. Всё-таки это мой брат. Пришлось удовлетворить этот шантаж.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Зато я опять стал выездным. Поехал в США, Финляндию, Израиль, еще какие-то страны. В 1990-м году женился во второй раз и в 1992 уехал в Германию.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Как там складывалась ваша жизнь как певца?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я знал, на что я шёл. Мне было уже 47 лет. 30–35 лет — максимум для начала карьеры. 47 лет — совсем другой возраст. Я уже практически прошёл на должность профессора С-4 в Веймарскую высшую школу музыки. А потом выяснилось, что город стал банкротом, и все государственные должности, выставленные на конкурс, были сокращены… Тогда мы с женой создали собственное образовательное учреждение. Было нелегко. А потом всё образовалось.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Были и другие радостные события. Например, в 2000-х я исполнил кантату Софии Губайдулиной «Рубайят» с «Шёнберг-ансамблем» из Амстердама, с дирижером Рейнбертом Де Леу. В Берне спел Вторую симфонию Галины Уствольской также с ними.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Расскажите подробнее об этих исполнениях. Вы знакомы с Софией Асгатовной лично?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я еще не был с ней знаком, когда в 1980-х годах на Декабрьских вечерах пел «Perception». На то, чтобы выучить «Perception», у меня было две недели. Я сидел не менее десяти часов в день. Невероятно сложная музыка, первое впечатление: оркестр делает, что хочет. Делает так, чтобы ты, наконец, ошибся. Выучить за две недели эту махину… (Слава Богу, я учился в ЦМШ.)</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом, на репетициях, после первого или второго концертов, начинаешь понимать всю эту красоту. В «Perception» есть место, где я сделал девять слоев звучания. Они были записаны на магнитофон. На концерте в нужном месте включили магнитофон, и я одновременно начал петь десятый голос. Эффект был потрясающий. Дирижёр Юрий Ильич Николаевский назвал меня «десятиголосым соловьём».</p>



<p class="wp-block-paragraph">При монтаже этой записи я сам дописал к ней виолончельное соло. Выучил дома этот маленький кусок (очень неудобный, и мозолей настоящих уже нет, больно играть) — и записал. Думал, умру от боли. Палец был в крови.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Запись этого исполнения прислал Софии Асгатовне. Она ответила: «Неправильно это, неправильно то… Но вы мне очень понравились…» Эта запись сохранилась, хотя, к сожалению, она мало кому известна. Одна часть есть выложена в интернет.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Позднее я получил от Софьи Асгатовны приглашение спеть «Рубайят». Это был 2008 или 2010 год. Приехал к ней домой в пригород Гамбурга. (Тогда еще был жив Петя Мещанинов, ее муж.) И мы прошли «Рубайят», прекрасно позанимались. Петя играл, она делала мне интерпретационные замечания, касающиеся сочетания голоса с инструментами, окраски тембра. Чтобы ее мысль доходчивей дошла до слушателей. Например, просила сделать звучание более глубоким.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Я недавно слушала один из ваших мастер-классов, где вы просили певицу с более глубоким звучанием петь молитву.</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да… Потом приезжаю в Амстердам на репетицию «Рубайят» к Райнберту де Леу, руководителю Шёнберг-ансамбля. «Райнберт, я не могу здесь попасть на “соль”, вы мне выбиваете мозги вашими аккордами. У кого-нибудь есть “соль”, чтобы погромче сыграл?» — «Как не можете?», — высоким ерническим тоном иронично замечает. — Подходит к роялю и берет кластер обеими руками: «Вот, здесь есть “соль”. Не слышно?» Я зло отвечаю: «Слышно».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я пришел в гостиницу: весь вечер, всю ночь и часть утра сидел и как последняя собака вызубривал эту «соль». И я понял, что и пушечная канонада, и атомный взрыв не помешают мне ее найти. Репетиция. Прошло это место. Райнберт остановил оркестр, посмотрел на меня одобрительно и пожал руку.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Не у всех получится, сколько не зубри…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Не у всех, потому что подготовка должна быть соответствующая.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— На записи мастер-класса 2014 года ваш голос звучит совсем без тремоляции, ровно, насыщенно. Но, как я понимаю, вы уже не концертируете?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— На мастер-классах я иногда показываю. Но всему свое время. Меня вполне устраивает педагогическая работа. Хотя предпочел бы заниматься не со студентами, а только с профессионалами. Но я никогда не пел в музыкальном театре. Я могу понимать гораздо больше других, тех, кто работал в большом и самом Большом театре. Но администратор не может взять в театр человека, не имеющего театрального опыта…</p>



<p class="wp-block-paragraph">В 1995-м мы с женой организовали в Кёльне собственную академию&nbsp;<em>«Deutsch</em>–<em>Russische</em>&nbsp;Kultur und Bildungsakademie e.V.» (она существует до сих пор, хотя сейчас, живя в деревне, я почти не езжу туда, тем более в пандемию. Там изучают немецкий и русский языки, музыку, театр…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Моя жена — профессиональный режиссер, и поставила там не один десяток спектаклей и фильмов. У нас училось и учится много народу, что позволяет спокойно жить. Но вот уже два года очень многие занятия идут online.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Это высшее учебное заведение?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Нет, это заведение по типу «Народного университета» («<em>Volkshochschule»). Там учатся люди разного возраста.</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">Как-то раз, уже в 2000-х, я приехал в Москву. Моей сестре позвонил ректор Ипполитовки, чтобы сообщить, что ищет заведующего кафедрой сольного пения. Она отказалась, но предложила меня.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я пришел к ректору познакомиться. Приехал в Ипполитовку с конспектом, где было отражено мое видение работы кафедры. Ректор прочитал с интересом: «Мне нравится, что вы написали». Меня тут же назначили на должности заведующего кафедрой и профессора.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я был на должности заведующего кафедрой до 2018 года. Сейчас остался кем-то вроде художественного руководителя. Теперь у меня освободилось время, — не могу больше заниматься бумажной работой. Сейчас я просто профессор в Ипполитовке.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— В последнее время, судя по тому, что я о вас знаю, вы увлечены идеей создания вокализов.</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Идея написать сборник вокализов пришла мне в голову после очередного ответа студента на мой вопрос, что означает «morendo»? Не моргнув глазом, он ответил — «с огоньком!». Тогда я решил написать песенку и сочинил к ней стихи, состоящие из итальянских музыкальных терминов:</p>



<p class="wp-block-paragraph">«Sostenuto, moderato, ritardando per favor’.<br>Risoluto e marcato allargando mio cor’.<br>Pianissimo, crescendo, piano, portamento in giù.<br>Legatissimo, morendo, poco, poco, poco, poco, più».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Весь вокализ шел в умеренном темпе, укорачивались только длительности нот: при колоратурных пассажах и далее в триольных колоратурах.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Написав вокализ, я решил стилизовать этот жанр, исходя из национальных особенностей разных культур. Так появилось ещё семь вокализов в итальянском стиле, некоторые из которых были с виртуозными каденциями, и за ними два русских в стиле старинного романса. Через некоторое время родились остальные: вокализ в еврейском стиле, разумеется, со скрипочкой; вокализ в ирландском стиле с блок-флейтой; венгерский вокализ, тоже со скрипкой; испанский вокализ — с маракасами; два немецких вокализа, один из которых весь состоит из сложно произносимых словосочетаний под аккомпанемент аккордеона или губной гармошки; вокализ в американском стиле с трубой и другие…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Хватит, подумал я, но число вокализов не было круглым. Нужна заключительная точка, — сказал я сам себе и закончил цикл вокализом-маршем с барабаном — 25!».</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Может быть, я не спросила о чем-нибудь важном?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Понимаете, надо уметь «плыть» по течению времени. Отстанете, — и вы уже в другом мире, где образовались другие стереотипы, другие интересы, другой менталитет, где вы уже — «динозавры». Есть еще вариант, — живите пассивно, берегите свои нервы, наслаждайтесь остатками своей жизни.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Но, ежели огонь в груди ещё пылает, душа полна любви, слух острый, цепок взгляд, — надо идти вперёд. Там встретишь ты своё предназначение. Отдай все знания свои достойным молодым. И станешь молод сам, — не обретай покой, пускай другим он будет сниться!</p>



<p class="wp-block-paragraph">И в заключение интервью я хотел бы поблагодарить Олесю Бобрик, прекрасную журналистку со своим особым почерком за её высокопрофессиональную работу!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>Беседовала Олеся Бобрик</em></p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Finterview%2Fruben-lisitsian-2022%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://www.classicalmusicnews.ru/interview/ruben-lisitsian-2022/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/ruben-lisician-nado-umet-plyt-po-techeniju-vremeni/">Рубен Лисициан: «Надо уметь “плыть” по течению времени».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13777</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Феликс Антипов: «Нужно понимать, какую музыку ты играешь».</title>
		<link>https://thecellist.ru/feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh</link>
					<comments>https://thecellist.ru/feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Mon, 10 Jan 2022 16:32:57 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Феликс Антипов]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13754</guid>

					<description><![CDATA[<p>В Московской консерватории есть единственное в России отделение, где можно освоить необычную специальность музыканта, играющего на инструментах эпохи Барокко. Мы...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh/">Феликс Антипов: «Нужно понимать, какую музыку ты играешь».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><em>В Московской консерватории есть единственное в России отделение, где можно освоить необычную специальность музыканта, играющего на инструментах эпохи Барокко. Мы поговорили со студентом факультета исторического и современного исполнительского искусства Феликсом Антиповым о выборе творческого пути, специфике профессии и о том, чем этот период развития музыки отличается от прочих.</em></p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Феликс, ответь, пожалуйста, на стандартный вопрос для всех музыкантов: как ты пришёл к этой специальности, почему выбрал настолько редкие инструменты?<br></strong>Моя история начиналась весьма забавно. В детстве я хотел играть на трубе, но мама отвела меня на скрипку. Я бурно возмущался. Ребёнком был достаточно крупным, с большими лапами — так я перешёл на виолончель, на которой играл много лет и окончил музыкальное училище имени Гнесиных. Когда мне было пятнадцать, я попал к одному профессору на уроки классической гитары в странное, но атмосферное место, которое находилось в подвале — настоящее логово философа. Уроков гитары мне выпало семь: мы просто поставили руки, но опыт оказался очень сильным. Это было нечто совершенно иное. Там же и произошло моё знакомство со старинной музыкой. Я увидел переложения гитарных пьес, узнал, что в Москве вообще есть место, где люди целенаправленно учатся играть барочную музыку. Спустя годы я поступал в консерваторию и подал документы только на ФИСИИ — точно знал, где хочу быть. После колледжа с его стандартной академической программой мой факультет стал глотком свежего воздуха: всё иначе, всё ново, появилось ощущение полной свободы.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>На каких инструментах ты играешь сейчас?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, про виолы сразу хочу сказать важную вещь: это не виолончель и не её предок, а скорее побочная ветвь эволюции. Между ними находится пропасть. Дело даже не в видимых различиях, таких, как, например, лады и количество струн. Грубо говоря, виола — это щипковый инструмент со смычком, который гораздо ближе к лютне, чем к виолончели. Поэтому играть на них одинаково ни в коем случае нельзя. Приходится перестраивать не только руки, но и голову: твой смычок — не то, чем он кажется. Тут другой мир со своими законами. В этом-то вся прелесть. Виолистам свойственна постоянная тяга к чему-то большему. Обычно начинают с французской виолы — она басовая, ближе всего к виолончели. Но затем появляется жажда нового, и вот ты уже берёшь маленькую английскую теноровую гамбу. У меня сейчас такая. У виол, если сказать проще, есть градации, как в хоре. Можно представить, что это люди: бас, тенор, альт и сопрано. Они отличаются по форме и размерам, и ты можешь использовать какие угодно сочетания.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Получается, по-хорошему нужно иметь все эти виолы?<br></strong>Нет, необязательно. Всё зависит от того, какие музыкальные задачи ты перед собой ставишь. Если их много и они разнообразные, тогда действительно потребуется целый парк инструментов, но можно обойтись и одним. Кстати, на заре своего существования виола была инструментом аристократии, а скрипка — явлением уличным, простонародным. Во дворцах играли именно на наших инструментах: они тише, изящнее, даже как-то интимнее. Но времена менялись, залы росли, а с ними росли и акустические требования. Вдобавок случилась Великая Французская революция, аристократии как таковой не стало, а, следовательно, ушли в тень и все её инструменты.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Сегодня остались виолы того времени или музыканты играют на новых?<br></strong>Осталось очень мало, около сотни. Во-первых, виолы массово переделывались в виолончели, их буквально стругали. Ну и, конечно, в двадцатом веке было две войны: страшно даже представить, сколько инструментов утеряно в тот период. Поэтому на сегодняшний день мы имеем достаточно скудный парк виол. Ими либо владеют лучшие музыканты современности, либо они стоят за стеклом в музеях. И это кажется мне не совсем правильным. Да, виолы, конечно, красивые, но инструмент — не ваза. Он представляет полную ценность только в руках музыканта. Его звук нельзя поместить за стекло. В музеях иногда проводятся концерты именно с целью дать инструментам голос. В нашем музее музыки имени Глинки такие мероприятия тоже не редкость. Я не участвовал в подобном, но было бы интересно попробовать.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>А играть на виоле физически сложнее, чем на виолончели?<br></strong>Скорее наоборот. На виоле нет как таковой постановки. Ты сам ищешь позу, которая тебе удобна, прислушиваешься к себе. Все великие виолисты играют по-разному. Занявшись барочной музыкой, приходишь к освобождению от телесного дискомфорта, потому что сам решаешь, как тебе лучше. Благодаря этому, у тебя больше ничего не болит. А когда в руках появляется ощущение свободы, возникает настоящая музыка.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Есть ли какие-то отрицательные стороны в твоей работе?<br></strong>Да, но они скорее смешные: иногда приходится тащить на себе несколько инструментов. В одиночку. В метро. Но это ничто по сравнению с тем, что ты получаешь взамен. Можно потерпеть подобные неудобства.<br>Это же относится и к минусам посерьёзнее, но они скорее общие для всех музыкантов. Думаю, не имеет смысла говорить о них сейчас. Люди знают, на что идут, а результат действительно того стоит. А так, конечно, бывают и неприятные ситуации: например, виола чутко реагирует на внешние условия. Заходишь в какой-нибудь торговый центр, а тебе говорят: “А ну-ка покажи свою гитару!” — и попробуй объясни, что там не гитара, а старинный инструмент. Если ты откроешь футляр, он может пострадать от перепада температур. Но всё это решаемо.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Расскажи о концертах. Как они ощущаются со сцены?<br></strong>Всё зависит от конкретной публики и целей музыканта. Можно не париться и играть старинную музыку на обычной виолончели. А можно взять барочный смычок, привезти много разных инструментов и устроить концерт-лекцию, подробно рассказав обо всём, что будет звучать этим вечером. Публике так интереснее. Одно дело, когда выходит человек с какой-то штукой, похожей на скрипку, а другое — когда тебе объясняют, что именно ты сейчас услышишь, расскажут удивительную историю, которую хранит в себе инструмент — любой инструмент. Люди в зале получат нечто особенное, каждый что-то поймёт для себя, кто-нибудь улыбнётся. Да, бывает, тебе так нравится музыка, которую ты играешь, и это так интересно, так странно, так очаровательно, и ты чувствуешь столько всего, но смотришь в зал — а человек явно не понимает, о чём ты. Это плохо. Любой музыкант ощущает особенную связь со своим инструментом. А как подключить туда слушателя и не сойти с ума — сложный вопрос.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Как можно его решить?<br></strong>Повышать своё исполнительское мастерство. Освобождаться от технических условностей, работать над музыкальностью. И, конечно, перестраивать голову на другой лад. Одно дело, когда ты играешь у себя на кухне, другое — на экзамене, а третье — на сцене концертного зала. Перед тобой сидят люди, им интересно, они хотят услышать что-то, и без тебя это невозможно. Нужно играть для них, а не для себя. И это очень сложно, но важно.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Чем особенна для тебя, как для исполнителя, именно барочная музыка?<br></strong>Мне приносит удовольствие весь процесс. Интересно копаться в старых нотах. Нам повезло жить в двадцать первом веке. Включаешь компьютер — и тебе доступны все мировые библиотеки, а на мониторе за несколько минут возникают любые манускрипты. Интересно искать их, находить, читать, сравнивать разные редакции… Это целый мир. Впечатляет также непохожесть каждого твоего музыкального опыта. Когда выходишь на сцену два дня подряд с одним произведением, ты можешь сыграть абсолютно разные вещи. В барочной музыке нет строгих рамок, она и в момент своего рождения была многогранной. Текст походил на приблизительную схему, а не на подробный план. Вообще в барочной музыке нужно думать. Я не хочу, чтобы прозвучало пафосно, но это так. Ещё важно каждый раз очаровываться и удивляться. Тогда у тебя что-то получится. Ты можешь рассказать интересную историю, даже если она занимает три строчки и длится тридцать секунд.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Но важно и не увлечься в своей интерпретации?<br></strong>Разумеется. Нужно понимать, какую музыку ты играешь, знать исторический контекст, быть в курсе, для чего и при каких обстоятельствах это писалось. Иначе получится музыкальная фантасмагория. Всегда нужно серьёзно относиться к тому, что ты делаешь. Хотя, с другой стороны, посмеяться над собой никогда не бывает лишним. Без юмора вообще сложно жить. Особенно в Москве. Особенно будучи музыкантом.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>А как ты относишься к тем ситуациям, когда музыканты надевают парики и начинают играть в костюмах того времени?<br></strong>Бывают ситуации, когда это оправданно. Например, если есть задача театрализовать происходящее. В эпоху Барокко был синтез искусств: музыка, балет, театр, опера — всё в одном. Если музыканты хотят показать это великолепие и разнообразие эпохи, то почему бы и не переодеться? Но, разумеется, для всего нужна мера и чувство вкуса. Впрочем, музыкантам ради денег приходится делать многое. Это грустно, но иногда бывают ситуации когда парик надеть — не самое страшное.</p>



<p class="wp-block-paragraph">На самом деле, я считаю, что всё можно понять. И осуждать кого-то за тот или иной поступок допустимо лишь в крайнем случае. Если люди делают что-то — они делают это зачем-то. Даже моветон можно простить. Но не будем о грустном. Главное, конечно, не костюмы, а публика. Важно, чтобы она поняла идею музыканта, почувствовала его импульс. В моей практике были, например, квартирники, когда ты приходишь, достаёшь инструмент и играешь в джинсах, в которых пришёл — и это тоже уместно. Люди на тебя не смотрят, а слушают. Кто-то даже может заплакать, впечатлившись, а кто-то просто пьёт вино и наслаждается красивой музыкой. И, опять же, всё имеет право на существование. Музыка живёт везде. Её можно найти даже в самых неожиданных местах. Это главное, о чём стоит помнить.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Алёна Прохоренко</strong></p>



<pre class="wp-block-preformatted"><strong>Источник:</strong>&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=http%3A%2F%2Fdailyculture.ru%2Fstati%2Fintervyu-music%2Fmuzyka-golovolomka-gambist-feliks-antipov-o-svoey-redkoy-professii%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">http://dailyculture.ru/stati/intervyu-music/muzyka-golovolomka-gambist-feliks-antipov-o-svoey-redkoy-professii/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh/">Феликс Антипов: «Нужно понимать, какую музыку ты играешь».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/feliks-antipov-nuzhno-ponimat-kakuju-muzyku-ty-igraesh/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13754</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Борис Андрианов — о Бахе в купе поезда и свободе внутри каждого.</title>
		<link>https://thecellist.ru/boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo</link>
					<comments>https://thecellist.ru/boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Wed, 22 Dec 2021 09:02:23 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Борис Андрианов]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13744</guid>

					<description><![CDATA[<p>Борис Андрианов, не успев отдохнуть после завершения XIII фестиваля Vivacello, принялся планировать новые проекты и играть концерты. Воспользовавшись этим, мы...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo/">Борис Андрианов — о Бахе в купе поезда и свободе внутри каждого.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph">Борис Андрианов, не успев отдохнуть после завершения XIII фестиваля Vivacello, принялся планировать новые проекты и играть концерты. Воспользовавшись этим, мы сделали портреты музыканта на одной из репетиций и обсудили свободу, цензуру и то, что между</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кажется, что Борис Андрианов в виолончельном футляре носит не только свой инструмент, но еще несколько дополнительных часов, дней и месяцев в придачу. Как иначе объяснить тот факт, что он успевает руководить несколькими фестивалями, играть концерты по всей стране и ходить в походы, требующие отдельной подготовки (да, такое вот увлечение), — неизвестно. Все это удается Андрианову с той же легкостью, с которой касается струн смычок. Впрочем, как известно, без труда не бывает ни рыбок в рыболовстве, ни фестивалей в творческой жизни. Недавно завершившийся XIII фестиваль Vivacello, придуманный Борисом Андриановым, — свежий тому пример. Здесь он и отвечающий за программу художественный руководитель, и музыкант на сцене, и находчивый организатор — за ней. Под самый занавес осени мы поговорили с виолончелистом о работе с современными композиторами, контекстах классической музыки и разговорах под рюмочку.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Совсем недавно завершился очередной фестиваль Vivacello, который, как и все события последних полутора лет, оказался в контексте возможных отмен, перемен и ограничений. Мне кажется или у вас позиция, что нужно устраивать фестивали несмотря ни на что?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Вообще наш фестиваль всегда проходит в такое время, когда организм начинает впадать в спячку, в Петербурге происходят убийства и самоубийства, оттого что становится очень темно, и все понимают, что впереди — долгая зима. (Смеется.) Ведь правда: ноябрь — самая тяжелая пора для многих, настроение и времена тревожные, но искусство всегда плодотворно влияло на нас, в любые сложные времена, так что да, нам всегда хочется продлить праздник и порадовать людей.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Каждый год современный композитор пишет для фестиваля новое сочинение, пополняя тем самым мировой виолончельный репертуар. В этом году этим композитором стал Самюэль Струк, а его концерт был встречен стоячими и очень бурными овациями. Как вы с ним познакомились, как подружились?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Мой друг, баянист Николай Сивчук, года три назад показал мне запись концерта для виолончели и баяна Самюэля Струка, совершенно потрясающее произведение. И мы просто нашли агента Самюэля и написали ему с вопросом, можно ли нам это произведение исполнить в Москве, на фестивале. И два года назад мы его сыграли. Это было здорово, мы с тех пор его периодически исполняем в разных городах и странах, и когда дошло дело до следующего фестиваля — прошлый у нас был усеченный в связи с пандемией, то есть до нынешнего 13-го, — мы снова связались с Самюэлем, чтобы попросить написать двойной концерт для виолончели и гитары с оркестром. И вот он написал. Композитор Струк — гитарист, и он очень хорошо знает этот инструмент. Я подумал, что именно такой вариант — виолончель и гитара — будет очень удачным. И, мне кажется, не ошибся, хотя голова, конечно, на репетициях просто пухла. (Смеется.) Самюэль — джазовый музыкант, и его ритмические навыки немножко сложно ложатся на этот классический концерт. Происходит смешение всего, произведение очень яркое, самобытное и вообще не похожее ни на что. И для нас это полная феерия.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Если вести разговор в контексте широкой публики, есть имена композиторов, которые всегда привлекают внимание. Сложнее ли в этом плане с современниками, которых слушатели еще могут не знать?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Ну, Баха-то сложнее играть, там каждую ноту все знают, кто в теме. (Смеется.) А если серьезно, то это привилегия — работать вместе с композитором, потому что ты можешь получить от автора какие-то ценные указания, что-то подкорректировать, услышать из первых уст, как это должно звучать, как он это слышит. Что касается публики, она не всегда ходит на композитора, зачастую и на исполнителей тоже. И надеюсь, что наша публика достаточно открыта к чему-то новому, и если композитор пока не известный, людям — тем не менее — интересно услышать, что он написал. Я очень рад, что теперь Московская филармония открывает много новых проектов. Потому что еще совсем недавно была огромная разница между Москвой и Европой. Я учился в Берлине, где всегда писалось и игралось огромное количество современной музыки, где все это бурлит. И вот ты за всем этим наблюдаешь, а потом приезжаешь в Москву, предлагаешь какой-то концерт, например, даже Шостаковича, а в ответ слышишь: «Ой, это сложно…» В смысле сложно? Шостакович — уже классика, но тебе говорят: «Давайте лучше Чайковского или Вивальди». И хватаешься за голову. Сейчас в этом плане картина меняется, можно смело предлагать авангардные программы, новые проекты. И в этом смысле я, конечно, горжусь, что каждый год наш фестиваль отправляет в свободное плавание новое произведение композитора-современника.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>А сейчас вы успеваете следить за тем, что пишут композиторы-современники, за тем, как музыка отзывается на эту самую современность?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Я, наверное, вас разочарую. Чем старше становишься, тем больше думаешь, что будет время, что сможешь им управлять, но получается наоборот. Чем дальше, тем больше технологий, однако чем короче тебе путь до чего-то, тем больше ты себя нагружаешь. Это моя вина, но фестивали и исполнительство не дают мне компетентно ответить на вопрос про тенденции в искусстве. Впрочем, если говорить о вещах общих, то если общество открыто ко всему, это сразу же отражается и на искусстве. Сейчас идет тенденция к цензурированию всего на свете, и это, конечно, очень вредно. Хотя, если посмотреть с другой стороны, в советское время именно от того, что нельзя было сказать все, вокруг и рождались бесконечные шедевры, и это действительно загадка, секрет того времени. Ты взвешивал каждое слово, но если брать театр, кино, музыку — был золотой век в то время, когда нельзя было ничего.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Искусство старается оторваться от реальности или, наоборот, остается в контексте времени?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Искусство всегда отражает жизнь, потому что мы не можем жить вне политики, вне общества, и люди творческие, которые что-то создают, тоже. Сейчас что-то идет в каком-то хорошем направлении, но ты все время слышишь какие-то ужасные новости про то, что где-то что-то запретили, где-то прибежали какие-то казаки, где-то какие-то депутаты что-то приняли, потом кто-то оскорбился, обиделся, потом еще что-то приключилось.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Надеюсь, что наша публика достаточно открыта к чему-то новому, и если композитор пока не известный, людям — тем не менее — интересно услышать, что он написал.</p>



<p class="wp-block-paragraph">При этом кризисы зачастую влияют на желание выразить свои чувства вполне в положительном ключе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Очень много факторов влияет на то, как человек ищет свободу, да и вообще себя самого. В творчестве и за его пределами. Вообще, все люди, чем бы они ни занимались, ищут творчество. Есть какие-то временные, цикличные вещи, а есть вечные, и вопрос воспитания и понимания, что есть хорошо, а что — дурновкусие, тоже к ним относится. Если тебе не прививают дурновкусие со всех сторон, то легче найти себя в этой жизни правильно. Ведь на душевное состояние влияют и финансовая составляющая, и климат, который может человеку не очень нравиться, и ему захочется взять и уехать в определенное время года. Я надеюсь, что все сложности именно в нашем российском обществе, которые отмечаются, все-таки не настолько критичны, и можно, в принципе, выживать и высказываться, если тебе есть что сказать. А дальше посмотрим, как будет. В общем, пока что рано думать о каких-то глобальных вещах, наверное. Пусть каждый начнет поиск внутри себя и попытается эту свободу отыскать, но если кому-то будет тесно и захочется что-то поменять, его тоже можно понять.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Возвращаясь к разговору об академической музыке. Вот я звоню, допустим, в какой-то сервис или банк, там просят подождать и включают известное классическое произведение. Допустим, Сюиту № 1 для виолончели Баха. Она почему-то особенно часто звучит. И вдруг академическая музыка оказывается в таком бытовом контексте. Можно ли говорить в категориях плохо-хорошо об этом?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Особенно мне нравится, когда приезжаешь в пункт назначения на поезде РЖД и они включают как раз сюиту Баха, прелюдию, и без возможности убрать звук. Смех в том, что исполняют ее не музыканты, она просто набрана на сэмплере и поэтому звучит электронно, совершенно чудовищно. Конечно, с одной стороны, хороший такой порыв, что люди приезжают под Баха, а с другой, когда он звучит, как робот… (Смеется.) Да пожалуйста, ради бога, я думаю, что это ни хорошо, ни плохо, пусть звучит эта музыка. Человеку, чтобы прийти в концертный зал, нужно просто принять это решение. Люди думают, что они не знают, не разбираются, а позови человека на любой хороший концерт, и, если исполнять будут здорово, ему понравится практически любое, пусть даже очень авангардное сочинение. Жаль, что часто из-за страхов люди просто не знают, как это красиво. Кстати! Раньше была музыка классическая и эстрадная, а как сейчас назвать всю музыку, которая не академическая? Не знаю такого слова. Эстрада — это все-таки очень устаревшее определение. Понятно, что есть джаз, поп, рок, шансон, что угодно, а как назвать это одним словом — непонятно. При этом бывают некоторые, скажем так, перевороты. Если взять, например, вальсы Штрауса — это в каком-то смысле поп-музыка, а если взять тот же Pink Floyd, то это уже серьезная музыка.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Очень много факторов влияет на то, как человек ищет свободу, да и вообще себя самого.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>А отличается ли восприятие от города к городу, по вашим наблюдениям, заинтересованность академической музыкой? Вы ведь много путешествуете по стране и с концертами, и с целыми фестивалями.</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Фестиваль «Музыкальная экспедиция» мы уже восемь лет проводим во Владимирской области, столице фестиваля, а с этого года гоняем с ним по всей стране. Играем прямо на улице, ставим сцену. И вот приходит несколько тысяч людей, все слушают идеально, в полной тишине. И потом очень многие подходят и говорят: «Мы никогда не подозревали, не знали, что академическая музыка — это так здорово». У нас очень большая страна, труднодоступная, и сравнивать себя с другими странами мы не можем. Допустим, в Западной Европе фестивали с прекрасными исполнителями проходят на каждом шагу, в каждой деревне. И вовлеченность в академическую музыку, в живое ее исполнение там из-за этого априори выше. Но тем не менее все равно академическая музыка никогда по популярности не превзойдет поп-музыку. Там другой абсолютно продакшн, другой масштаб, и нечего с этим тягаться. Классно, если люди с молодых лет могут сочетать в себе интерес и к тому, и к другому. Послушать академический концерт, а потом надеть наушники, идти и слушать Билли Айлиш, Оксимирона, Моргенштерна, да кого угодно. Все имеет право на существование, если оно талантливое. Но, к сожалению, люди зачастую только во второй половине жизни приходят к заинтересованности академической музыкой. У них процессы замедляются, и они думают: посижу-ка я, посозерцаю. Это ведь огромная работа — сидеть в концертном зале и слушать, сопереживать, включаться. Такой большой эмоциональный процесс, которого я желаю всем. Жалко ведь лишать себя такого удовольствия. Надо просто быть открытым и готовым к нему.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>В контексте возраста — вопрос про детство. Приходилось заставлять вас заниматься?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Ну, ребенку хочется всегда, мне кажется, что угодно делать, лишь бы не играть на инструменте. Это надо привить любовь. Моя мама не смогла привить мне любовь в детстве. Все мои успехи связаны только лишь с ее усердием, и я ей, конечно же, благодарен. И когда заходит об этом разговор, я вспоминаю ее и добрым и недобрым словом, а она всегда потом читает и обижается. (Смеется.) Но я не могу иначе сказать, потому что знаю примеры, когда дети любят играть и занимаются с удовольствием, а для меня это было проклятье какое-то жуткое. Я ничего хорошего вспомнить не могу, мне это категорически не нравилось. (Смеется.) Летом меня возили всегда в один и тот же дом отдыха, там было прекрасно. И вот утро, ты завтракаешь, полон сил и энергии, солнце светит, 25 градусов, ну а ты два часа шмаляешь по струнам. Сейчас кажется: два часа — это, может быть, не так много, но когда тебе девять лет, это целая вечность. Но от школы никуда не деться, какой-то этап своей жизни нужно очень много заниматься, чтобы это свое ремесло точить. Причем это нужно сделать до определенного возраста, а потом все равно всю жизнь это нужно поддерживать. Это труд постоянный, непрекращающийся. В общем, детство мое было сложным, без виолончели, наверное, оно было бы гораздо радужнее. Но зато теперь много радужного. Помучился в детстве — живи прекрасно. (Смеется.)</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>Про прекрасную жизнь: как вам кажется, понятие интеллигенции, богемы или творческой элиты и сама его суть сегодня переменилось?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">Люди переместились из кухонь в кабаки, это стало более доступно. Но кто это такие — творческая интеллигенция, богема? Это люди, которые занимаются творческими профессиями, или те, кто занимается чем угодно, но любит творчество, увлечен произведениями какого-то музыканта или поэта и будет ходить в консерваторию или на литературные вечера? Мои знакомые в шутку говорят, что в Москве живет 500 человек. В том смысле, что ты знаешь какой-то круг, в котором все тоже друг друга знают, и для тебя город состоит из этих людей. У меня есть большой круг друзей-музыкантов, а также друзей-немузыкантов. Музыканты разговаривают о коронавирусе, о дирижерах и о концертах, то есть наши разговоры сводятся к беседам о профессии. Ну а люди, с которыми я дружу вне ее рамок, говорят о политике, о творчестве. Ну а вообще под рюмочку всегда всех людей тянет поговорить на любые темы. На то эта рюмочка и существует. Может быть, сейчас нет такого, как в шестидесятые: сидения-чтения на кухне, обмена рукописями. Теперь можно встречаться где угодно, как угодно, это тоже вносит контекст. Зато каждый раз, когда приходишь к кому-то домой, радуешься еще больше, чем когда встречаешься где-то на нейтральной территории.</p>



<pre class="wp-block-preformatted"><strong>Источник:</strong>&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fstyle.rbc.ru%2Fpeople%2F61a8e4f09a7947732a49d740&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://style.rbc.ru/people/61a8e4f09a7947732a49d740</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo/">Борис Андрианов — о Бахе в купе поезда и свободе внутри каждого.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/boris-andrianov-o-bahe-v-kupe-poezda-i-svobode-vnutri-kazhdogo/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13744</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Иосиф Левинзон: «Квартет имени Танеева — это продолжение петербургских традиций».</title>
		<link>https://thecellist.ru/iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij</link>
					<comments>https://thecellist.ru/iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Sat, 02 Oct 2021 06:25:05 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Иосиф Левинзон]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13525</guid>

					<description><![CDATA[<p>25 марта 2019 на сцену Малого зала филармонии впервые выйдет обновленный состав Квартета имени Танеева, ведущего свою историю с 1946...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij/">Иосиф Левинзон: «Квартет имени Танеева — это продолжение петербургских традиций».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph">25 марта 2019 на сцену Малого зала филармонии впервые выйдет обновленный состав Квартета имени Танеева, ведущего свою историю с 1946 года.</p>



<p class="wp-block-paragraph">После смерти художественного руководителя ансамбля В. Овчарека участники квартета Владимир Стопичев и Иосиф Левинзон несколько лет выступали с молодыми музыкантами Д. Корявко и И. Козловым.</p>



<p class="wp-block-paragraph">О возрождении Квартета имени Танеева рассказал Иосиф Израилевич Левинзон, который уже не раз выступал на страницах нашего издания. Беседовать с Иосифом Израилевичем — неописуемое удовольствие, и мы рады делиться им с читателями.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Иосиф Израилевич, вы являетесь заслуженным артистом РФ, профессором, преподавателем кафедры виолончели, контрабаса, арфы и квартета Санкт-Петербургской государственной консерватории имени Н. А. Римского-Корсакова, педагогом и создателем практически всех концертирующих сегодня струнных квартетов. А какое звание вам особенно дорого?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Вы знаете, это трудный вопрос, всё так тесно переплетается в жизни… Правда, сейчас я больше профессор, чем артист.</p>



<p class="wp-block-paragraph">У меня есть правило: раз в пять лет делать творческий отчет. Летом мне исполнится 85 лет, однако в это время сложно сделать концерт — у студентов каникулы. Мой юбилейный концерт состоится 18 марта в консерватории, и я постарался привлечь к нему как можно больше учеников, придумать интересную программу.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Но есть еще один, не менее важный повод для радости. В нынешнем году на афишах наконец появился Квартет имени Танеева. Концерт в Малом зале филармонии 25 марта станет презентацией Квартета имени Танеева–3.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Удивительное совпадение: 25 марта — это день рождения Владимира Овчарека, создателя ансамбля. Конечно, я буду с музыкантами. Они все прошли в разное время мою школу: Илья Козлов, Дмитрий Корявко, Денис Гончар, Дмитрий Хрычев. И все они — лауреаты различных конкурсов, солисты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— 2019 год станет важной вехой в истории коллектива, не так ли?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да, важно, что они наконец-то решились. Мысль о возрождении Квартета имени Танеева много лет не давала мне покоя. Потому что подобных ансамблей, с такой долгой историей, даже в мировом масштабе очень мало.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Вы помните, как начинался ваш путь в Квартете имени Танеева? Почему этот коллектив стал таким значимым для нашей культуры и имел столь долгую успешную историю?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— В начале прошлого века в Петрограде-Ленинграде существовал Квартет имени Глазунова, легендарный коллектив, в который входили прекрасные музыканты, профессора консерватории. В 1925 году они совершили триумфальное турне по Америке.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В 1946 году будущие «танеевцы» пришли в класс к одному из этих самых «глазуновцев» — учиться играть в квартете. Им так понравилось, что они закончили консерваторию уже состоявшимся ансамблем. Стали квартетом Ленинградской филармонии. Блестящие музыканты — В. Овчарек, Г. Луцкий, В. Соловьёв и Б. Морозов. Много лет они выступали, ездили по Советскому Союзу…</p>



<p class="wp-block-paragraph">В 1952 году, когда я приехал поступать в консерваторию, я уже был «болен» этим жанром, я их слушал, видел, я застал даже «глазуновцев»…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Так совпало, что мой преподаватель в киевской десятилетке, замечательный педагог М. Симкин, преподавал квартет мне и в консерватории. Потом в филармонии появились два оркестра и в квартете что-то не сладилось. Б. Морозов вошел в состав ЗКР, а остальные музыканты (и я с ними) оказались во втором оркестре. У участников квартета оказалось разное расписание. Это был конец 50-х…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Шли годы, состав квартета менялся. В 1963 году ансамблю присвоили имя Танеева. А потом вскоре был фестиваль «Варшавская осень». Я помню, как за мной приехали накануне. Надо было играть Шостаковича, Бетховена, Хиндемита, Салманова. Репетировали в кратчайшие сроки. Однако мы замечательно выступили, получили одну из трех медалей для иностранных исполнителей, огромную папку нот польских композиторов. Потом записали целую пластинку польской музыки, в том числе и Пендерецкого.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я вошел в состав ансамбля в 1967 году. Наш Квартет имени Танеева стал известен, мы объездили всю Европу, Америку, Японию. Получили потрясающие отзывы. Владимир Овчарек возглавлял коллектив до своего ухода из жизни в 2007 году.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— А какие записи циклов квартетов стали наиболее значимыми, на ваш взгляд?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Бетховен, Шостакович, Шуберт, Мясковский… Весь Танеев! Первый вопрос, который мы слышали, когда приезжали в любую страну: «Кто такой Танеев?» Мы объясняли, что Сергей Иванович Танеев — любимый ученик П. И. Чайковского, русский композитор, автор симфонической, хоровой и камерной музыки.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Наша последняя запись — это Фортепианный квинтет Танеева с пианисткой Элисо Вирсаладзе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Расскажите, почему вы задумались о возрождении Квартета имени Танеева? Репертуар и идеология квартета остались прежними или изменились?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Мы продолжаем традиции «глазуновцев». Наша школа — это высокое профессиональное мастерство плюс глубокое проникновение в содержание и, наконец, индивидуальное отношение к тому материалу, которым мы занимаемся. И эти традиции, я надеюсь, будут продолжены.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мои ребята — молодые, талантливые, энергичные, самоотверженные — не боятся ничего. Конечно, им будет трудно: они в ЗКР, работы много, их имена не сходят с афиш. На концерте 25 марта они исполнят Третий квартет Танеева, Седьмой квартет Шостаковича, Второй — Чайковского.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Репертуар будет приобретаться и наращиваться постепенно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я им внушаю, что у музыканта жизнь — авральная. Нельзя на предложения выступить отвечать «нет».</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Почему именно струнные квартеты стали вашей музыкальной судьбой?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Простите за высокий стиль, но музыка — во мне, я порой не сплю ночами. А квартетами я болен с детства. Во-первых, потому что… я лентяй. Чтобы быть солистом, надо очень много заниматься, нужен дорогой инструмент.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Во-вторых, я люблю ансамбль, я люблю общаться. В квартете я — в ансамбле: играю, слушаю. С первого курса консерватории я играл в квартете.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мои студенты тоже квартеты не «сдают» на зачетах, а играют. Я предлагаю им выучить целое произведение и сыграть концерт, к примеру, в Камерном зале капеллы. 15 марта там, кстати, состоится концерт квартета «Измайловский», я всех приглашаю.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Чему вы стараетесь научить студентов?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Хороший вопрос. Вы приходите в филармонию слушать симфонический оркестр, и что вы видите перед собой? Огромный квартет струнников. От качества струнной группы зависит весь концерт.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В квартете можно научиться прежде всего слушать не себя, а соседа! Квартет — это однородные, однотембровые инструменты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">На мой взгляд, квартет — это профилирующий предмет для будущего музыканта-струнника. Надо научиться самостоятельно делать из нот музыку, ведь ноты — это азбука, а вся музыка, как говорится, вокруг нот… Темпы, нюансы, акценты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Самый главный инструмент музыканта — уши! Чтобы квартет стал единым целым, нужно много работать и слушать, слушать, слушать. Я слежу за судьбой своих учеников, радуюсь, если они собираются и играют вместе.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Какие квартеты являются наиболее значимыми, эталонными для вас?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Квартет Бетховена, Квартет Бородина, Квартет имени Шостаковича, квартеты имени Комитаса, имени Большого театра… Это легендарные ансамбли советского времени. Поэтому очень ценно, что мы возрождаемся. Я желаю Квартету имени Танеева долгого и счастливого творческого пути.</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ваши любимые композиторы?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— У меня их много: Бах, Чайковский, Моцарт, Рахманинов, Шостакович, Шуберт, Бетховен…</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Если бы по счастливой случайности у вас в руках оказалась волшебная палочка, что бы вы изменили в музыкальной жизни Петербурга?</p>



<p class="wp-block-paragraph">— Петербургу не хватало Квартета имени Танеева, а теперь он наконец появится. Я счастлив!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>Беседовала Ксения Токмакова, «Санкт-Петербургский музыкальный вестник»</em></p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник: <a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Finterview%2Fiosif-levinzon-2019%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://www.classicalmusicnews.ru/interview/iosif-levinzon-2019/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij/">Иосиф Левинзон: «Квартет имени Танеева — это продолжение петербургских традиций».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/iosif-levinzon-kvartet-imeni-taneeva-jeto-prodolzhenie-peterburgskih-tradicij/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13525</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Лев Евграфов: “Заниматься педагогикой для карьеры – аморально”.</title>
		<link>https://thecellist.ru/lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno</link>
					<comments>https://thecellist.ru/lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Sat, 11 Sep 2021 08:48:05 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Лев Евграфов]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13369</guid>

					<description><![CDATA[<p>— Лев Борисович, известно, что вы – замечательный педагог, но многие музыканты, особенно молодые, мало знают о вас, как об...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno/">Лев Евграфов: “Заниматься педагогикой для карьеры – аморально”.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Лев Борисович, известно, что вы – замечательный педагог, но многие музыканты, особенно молодые, мало знают о вас, как об исполнителе. Пожалуйста, расскажите о том, как начиналась ваша музыкальная карьера.</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я учился у Давида Борисовича Любкина, был такой ассистент у Семена Матвеевича Козолупова. У Любкина был свой очень сильный класс, а Семен Матвеевич возложил на него еще и все свои обязанности по институту имени Гнесиных. У Козолупова ведь был класс и в институте, и в консерватории. Со всеми студентами, которые были в институте, занимался Давид Борисович Любкин.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Это был потрясающий энтузиаст, он буквально горел своей работой. Умел привить колоссальную любовь к нашему инструменту, к виолончели. Тогда, конечно, было не так много способных ребят, потому что такое было время, послевоенные годы… Но из его класса выходили очень хорошие профессионалы, почти все. Впоследствии, например, в Большом театре работали многие из его воспитанников, например, Галина Иванова и Николай Вавилов.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В одно время со мной у него училась и Наталья Шаховская, с которой мы дружили. Достаточно сказать, что у меня была очень плохая виолончель, а у нее хорошая, и свой первый ученический концерт в Большом зале консерватории я играл на ее виолончели.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Со всеми учениками Любкин занимался с огромной отдачей, и чем менее способный был ученик, тем больше времени он на него тратил. С моей точки зрения, он даже чем-то напоминал Столярского.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— То есть Всесоюзный конкурс вы выиграли, учась у Любкина?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Нет, Любкин умер, когда я был в десятом классе Гнесинской десятилетки. Ему было 54 года.</p>



<p class="wp-block-paragraph">После его смерти я попал в класс к Ростроповичу. Но он не захотел преподавать в Гнесинской школе, и последние два года – десятый и одиннадцатый классы – я проучился в ЦМШ. В консерватории и в аспирантуре я тоже учился у Ростроповича. Так что Всесоюзный конкурс играл уже от него.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— После Всесоюзного конкурса вы ведь поехали еще и на Международный конкурс Пабло Казальса. Вы не могли бы немного рассказать и об этом?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Это было уже после моего поступления в аспирантуру. У меня между консерваторией и аспирантурой был некоторый перерыв. Сразу мне поступить не дали. Но об этом не очень интересно рассказывать, просто так получилось, что после окончания консерватории меня хотели направить в Среднюю Азию.</p>



<p class="wp-block-paragraph">На госэкзамене по специальности я играл концерт Шумана и получил «пять с плюсом». По всем остальным предметам у меня тоже были пятерки, я был даже сталинским стипендиатом в консерватории. Круглый отличник был, короче говоря, что давало право занесения на мраморную доску, как известно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А после экзаменов мне вручили уведомление, что я должен ехать в Ленинабад. Тогда с этим было довольно строго: закончил консерваторию – езжай куда-нибудь в тьмутаракань. Могли послать куда угодно. Не всех, конечно… Но у меня вот так получилось.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— И вы поехали?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я, конечно, не поехал! Не поехал, но мне три года не давали поступать в аспирантуру, в том числе из-за этого. Поступить в аспирантуру мне удалось только в 1961 году, и почти сразу после этого я прошел на конкурс Казальса. Играл там достаточно удачно, но получил вторую премию. Первую тогда взяла Тамара Габарашвили.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, очень строгие отборы тогда были, чтобы поехать на конкурс, в несколько туров. Последний тур нужно было играть с оркестром, в зале им. Чайковского… Я все прошел. На третьем туре играл Первый концерт Шостаковича. Кстати, я его играл вторым после Ростроповича, на следующий год.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вообще, вы вели очень интенсивную исполнительскую деятельность. Насколько я знаю, помимо отдельных концертов, у вас было два шикарных цикла – «Шедевры виолончельного искусства мира» и «Вся советская виолончельная музыка»…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да, одна только «Совесткая виолончельная музыка» – это восемь сольных программ. А потом – вся музыка, начиная с Баха, и кончая, опять же, советской музыкой.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А где вы играли этот цикл?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Это был 1970-й год, столетие со дня рождения Ленина, поэтому я его играл в Ульяновске. В то время самые лучшие музыканты ездили туда играть концерты. Там построили потрясающий мемориальный центр, концертный зал – на полторы или две тысячи человек, больше, чем Большой зал консерватории!</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— И что, приличный зал оказался?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ну, современый, в мраморе весь… Акустика, конечно, неважная, но, тем не менее, такой довольно респектабельный зал получился.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, в Ульяновске был создан оркестр. После Госоркестра это был у нас, можно сказать, лучший коллектив. Потому что его создали так: взяли выпуск струнников из Московскоой консерватории, включая всех лауреатов, и выпуск духовиков из Петербурга. Потому что там были сильнее духовики, чем в Москве. Их соединили, и получился оркестр, с которым два года работал Серов.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В семидесятом году состоялся первый концерт этого оркестра. Пригласили играть Якова Владимировича Флиера и меня. Флиер играл Первый фортепианный концерт Чайковского, а я – «Вариации на тему рококо».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом я играл там вот этот большой цикл. За четыре месяца сыграл двенадцать разных программ. Несколько программ было с камерным оркестром, но в основном все сольные. В том числе я сыграл все сюиты Баха, все сонаты Бетховена, две сонаты Брамса, все пьесы Шумана, были еще отдельные концерты, посвященные, например, французской, испанской и немецкой музыке. В общем, все, что можно было сыграть.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Было время, когда вы действительно очень много выступали с концертами. У вас есть замечательные записи. Например, когда в начале девяностых годов мы с друзьями увлекались коллекционированием записей, то единственная запись Концертино Прокофьева, которая у нас была – это ваша. Тогда мы даже думали, что никто, кроме вас, это произведение вообще не записал. А сейчас вас очень хорошо знают, как педагога, но почти не знают, как виолончелиста. Почему? Вы решили перестать играть?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Нет, я играл. Просто в Москве это не так часто удавалось делать. Дело в том, что я, например, давал много мастер-классов в Австрии, Германии, Швейцарии, Финляндии… Получалось так, что жил здесь, а работал в основном за границей. Поэтому в России почти не играл.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А на Западе играл. В Швейцарии были очень хорошие концерты. 6 сюит Баха, например, я играл в Болгарии, Чехословакии и Германии. И были достаточно интересные отзывы, кстати.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы шесть сюит в один вечер играли?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да. В одном из отзывов говорилось, что «это может себе позволить или ненормальный, или гений». Я, правда, себя ни к той, ни к другой категории не причисляю. Но у меня есть в характере черта – ставить себе сверхзадачи.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Хотя сыграть 6 сюит Баха в один вечер – это невероятно трудно, конечно. Прежде всего, это тяжело для рук. И сейчас я понимаю, что этого не нужно делать. Но тогда было какое-то мальчишеское упрямство, задор… Марафонская дистанция своего рода.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Это, наверное, принесло довольно существенную пользу. Но и вред тоже. Потому что увлечение масштабом иногда отрицательно сказывается на абсолютных, качественных показателях.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мы все тогда подражали Ростроповичу, хотя его гениальному таланту подражать было нельзя. И делать то, что он делал, не всем дано. Но вот эти циклы я делал, и 6 сюит Баха – это все было на волне подражания. Он всех заставлял работать так, как он работал. Ну, и мы, грешные, стремились как-то приблизиться. Конечно, что позволено Юпитеру, не позволено быку. Но мы все равно хватались и старались сделать что-то похожее.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Зато, в общем, я охватил весь виолончельный репертуар. И, благодаря хорошей памяти, почти все сочинения помню до сих пор. Сейчас, конечно, я не имею возможности заниматься, и систематических концертов у меня нет. А для поддержания формы необходимо регулярное пребывание на эстраде. Но, тем не менее, играю – раз, два раза в год. Последние концерты в Питере были – я играл концерт Дворжака с оркестром, дирижировал сын Чернушенко. В Нью-Йорке не так давно тоже был очень удачный концерт.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Лев Борисович, Вы часто упоминаете Ростроповича. При этом в отзывах о вас часто цитируют также и Даниила Шафрана. Кроме того, вы поддерживали отношения и со Святославом Николаевичем Кнушевицким. А ведь все они были в каком-то смысле соперниками, это своего рода разные лагеря…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Это, вообще, трое наших крупнейших виолончелистов-исполнителей: Ростропович, Шафран и Кнушевицкий. Ростропович довольно часто уезжал на гастроли. Когда я был на пятом курсе, перед экзаменами, он тоже уехал, послав меня к Кнушевицкому, чтобы я поиграл ему свою программу. Я раза два-три приходил к Святославу Николаевичу и играл ему концерт Шумана.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кнушевицкий был очень мягкий человек. Мягкий и доброжелательный. И у меня с ним сложились очень хорошие личные отношения. Конечно, он не сопоставим с Ростроповичем – это был виолончелист другого масштаба. Но не лишенный самобытности и целого ряда собственных замечательных качеств выдающегося виолончелиста.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Между прочим, именно с Кнушевицким у меня связано первое яркое впечатление об игре на виолончели. Отнюдь не с Ростроповичем. Хотя впервые я виолончель услышал в руках у Ростроповича, когда мне было 10 лет, а Ростропович играл на Всесоюзном конкурсе. Правда, он тогда не играл так, как стал играть в последующие годы. А Святослава Николаевича я впервые услышал где-то году в 48-м.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Это было в институте Гнесиных, когда он пришел играть первую – авторскую – редакцию «Вариаций на тему рококо» на кафедре. Пришел играть – и разыгрывался в классе. А там было заседание кафедры и какой-то зачет, после чего меня послали сбегать пригласить Святослава Николаевича.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я побежал в класс – 78-й это был, как сейчас помню. И когда я открыл дверь, я просто обомлел. Потому что до того времени я такого звука никогда не слышал. Может быть, я так отреагировал, потому что это было не на сцене, а в классе. Но это был такой звук, забыть который невозможно. Потом я никогда в жизни не слышал подобной игры у Кнушевицкого. Но это первое впечатление меня просто поразило.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А после окончания аспирантуры я, кроме игры на виолончели и преподавания, занимался разными другими делами, в том числе писал статьи. В 1968-м году в журнале «Советская музыка» у меня вышла большая статья о Кнушевицом, которая называлась «Певец виолончели». Ее потом перепечатывали много раз на пластинках Кнушевицкого.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А получилось это так. Меня встретила Наталья Шпиллер, его жена, и говорит «Лева! Исполняется пять лет со дня Святослава Николаевича. И, Вы знаете, никто не хочет написать – все боятся Ростроповича!» Потому что, когда Кнушевицкий умер – это, конечно, глупость была – но в его смерти обвинили Ростроповича.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Отношения у них не были безоблачными. И Кнушевицкий – так же, как и Шафран, кстати, – пытался тянуться, держаться на том уровне, на который взлетел Ростропович, но это было ему не по силам. И он, конечно, где-то надорвался.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Перед самой смертью он взял программу, которая была для него, может быть, слишком трудной, в том числе из-за состояния его здоровья. Он взялся играть концерт Дворжака и Симфонию-концерт Прокофьева в одном концерте.</p>



<p class="wp-block-paragraph">На моей памяти концерт Дворжака Кнушевицкий никогда не играл в концертах. А Симфонию-концерт он тогда только пытался выучить. И это было для него очень трудно в его годы и в его состоянии. У него сердце пошаливало… Он, конечно, очень переживал. Мне даже рассказывали, что он занимался и плакал, потому что у него не получалось так, как он этого хотел и так, как он это себе представлял. Даже как он мог, может быть – если б был молодой.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я сказал Наталье Дмитриевне: «А почему же не написать – я с удовольствием напишу. Это был выдающийся, великий виолончелист…»</p>



<p class="wp-block-paragraph">И написал. От души написал. Очень теплая статья получилась, которая потом всем очень нравилась и ее, действительно, несколько раз перепечатывали.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Что касается Даниила Шафрана, то он тоже был талантливейшим музыкантом и, конечно, тоже конкурировал с Ростроповичем в то время. Хотя я считаю, что где-то в сороковые годы Шафран даже переигрывал Ростроповича. У Шафрана была феноменальная техника. И, конечно, замечательный звук, очень теплый – чего не было тогда у Ростроповича. Это все осталось в записях тех лет!</p>



<p class="wp-block-paragraph">А потом Ростропович начал бурно развиваться, фантастически! Постоянно повышал качество своей игры. С Шафраном они играли вместе на конкурсах – в Праге получили две первые премии, еще где-то… Они были все время рядом, их ставили вместе. И Шафран, у которого была сравнительно слабая нервная система, не выдержал этой гонки. Он начал пытаться Ростроповича догнать и переиграть. Потому что был достаточно нервный и, может быть, чрезмерно честолюбивый человек.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Чего не скажешь о Ростроповиче, у которого была ясная голова, который знал, чего хочет, и как он идет к своей цели. Он как раз был очень здоровый человек, психически здоровый и сильный. А Шафран на этом сломался.</p>



<p class="wp-block-paragraph">У нас с Даниилом Борисовичем были очень хорошие отношения. В частности, потому что мы с ним потом уже часто вместе сидели в жюри конкурсов. Я всегда был абсолютно беспристрастен. И в том числе никогда не позволял себе никакой корысти в отношении своих учеников. Я считаю, что человек должен быть абсолютно честен перед искусством. Если он теряет это – он вообще не должен этим заниматься. Делячество в музыке – вещь абсолютно непростительная. И Шафрану эта позиция была близка.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Лев Борисович, раз уж мы заговорили о конкурсах… Ни для кого не секрет, что на современных музыкальных конкурсах лауреатские звания часто становятся в той или иной степени предметом торга. А вот когда вы играли на конкурсе – было то же самое, или что-то было иначе?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Вы знаете, тогда все было крупнее. Безусловно, были похожие вещи. Но все-таки все происходило более благородно. И таких вещей, какие происходят сейчас на том же Конкурсе имени Чайковского – такого в то время не могло быть. Потому что музыканты все-таки сохраняли какое-то уважение к себе и общее благородство.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Конечно, всегда старались каким-то образом поставить своих учеников в более выгодное положение, но, по большому счету, я не могу назвать конкурс того времени, на котором произошла бы какая-то вопиющая несправедливость. А сейчас что ни конкурс – то вопиющая несправедливость.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Хорошо, скажите тогда – а приносят ли вообще современные конкурсы какую-либо пользу? Помимо того, что подготовка к любому соревнованию требует систематических напряженных занятий на инструменте? С какой душой вы отправляете на конкурсы своих собственных учеников?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— По большому счету, конкурсы сейчас не дают ничего. Тогда, в Советском Союзе, был смысл в них участвовать, потому что у нас можно было выйти на эстраду только через конкурс. Ты должен был завоевать какую-то премию, получить, так сказать, апробацию на международном уровне, и только после этого для тебя открывались какие-то двери. Если ты не добивался успеха на том или ином международном конкурсе, здесь пробиться было практически невозможно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сейчас ситуация совершенно другая. Другое дело, что я не могу сказать, что хуже и что лучше, потому что сейчас всевластие денег. Любой человек, у которого есть деньги, может снять даже Большой зал консерватории. Иногда мы видим, что на эстраду БЗК выходят люди, которые близко не должны бы к нему подступиться. И вот это плохо.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А почему сейчас мои ученики играют на конкурсах? Да просто для практики. Потому что каждый конкурс – это экстремальная ситуация, которая требует мобилизации всех сил. В жизни такие ситуации тоже случаются. И это хороший тренинг для того, чтобы потом было легче жить.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы предупреждаете своих учеников, что на конкурсе их могут не оценить по достоинству? Во всяком случае, говорите им что-то подобное?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ну, я не считаю нужным как-то особенно настраивать своих учеников, и, тем более, открывать перед ними все, что творится за кулисами. Хотя, в общем, они все и сами знают. Но я стараюсь, чтобы они были готовы к тому, что могут случиться и какие-то негативные вещи. В любом случае, главная задача, которую я перед ними ставлю – получить какой-то результат, который мы планировали, и получить опыт.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Лев Борисович, мы коснулись вашего участия в жюри конкурсов. Это имеет непосредственное отношение к тому делу, которым вы занимаетесь всю жизнь, которому отдаете огромное количество сил – к педагогике. Ваши педагогические достижения вызывают только восхищение. Наверное, можно даже сказать, что для вас это – дело жизни. Вы не могли бы рассказать о том, когда и как вы начали заниматься педагогикой?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я действительно очень увлечен этим. Я ведь преподаю не потому, что это моя профессия, а потому что… Может быть, это называется призвание…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сейчас я работаю в ЦМШ и в Московском государственном институте музыки имени Шнитке. Там есть колледж – это среднее звено, и высшее – институт, где я профессор, и даже заведовал кафедрой. У меня там достаточно хороший класс.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, профессуру я именно в Шнитке получил. Потому что когда я заведовал кафедрой в институте им. Гнесиных, мне три раза присылали отказы, когда выдвигали на профессуру. И я 12 лет заведовал кафедрой, не имея звания. Уникальный случай, потому что это было против всех законов. Меня три раза переизбирали, хотя человек имеет право работать без звания только один год. Если через год ему не дали звания – доцента, профессора – его не имеют права переизбирать.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А начал я преподавать, еще учась в аспирантуре. Ростропович меня устроил ассистентом в Мерзляковку, где у меня учились Вика Яглинг и Шпиллер. Он тогда учился в седьмом классе, окончил у меня училище за три года и поступил в консерваторию.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Дело в том, что, когда я сам еще учился в консерватории, я был занят тем, чтобы выучивать произведения, накапливать репертуар. Надо было готовить очень много программ. Но через некоторое время я начал думать, что делать дальше. Начал шлифовать тот материал, который у меня был, повышать качество – стал задумываться над проблемами технологии. Думать о технике, звукоизвлечении, о каких-то еще нужных вещах.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Но ведь вы к тому времени уже достаточно давно учились у Ростроповича. Он не мог помочь вам решить те проблемы, с которыми вы сталкивались?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ростропович всему этому никогда не учил. Он не занимался ни постановкой, ни технологией. Когда я к нему пришел, я был уже достаточно продвинут в смысле техники, но еще не был оснащен полностью. Многие проблемы, конечно, оставались. И когда я у него спрашивал «Как?», у него был такой ответ: «Играй хоть носом!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">Он садился в классе, будил фантазию, музыкальное мышление, но технологией не занимался. Кстати, поэтому я считаю, что Ростропович не создал своей школы. Потому что для того, чтобы создать школу, нужно давать, в том числе, технологию.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Фактически, Ростропович не был педагогом. В том смысле, который я вкладываю в это понятие. Он не хотел научить. Он мог бы стать великим педагогом. Но лучший учитель, как говорил Толстой, это не тот, кто все знает, а тот, кто любит своих учеников, как отец и мать. Вот Ростропович учеников своих, как отец и мать, не любил. И это ему помешало стать настоящим педагогом.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Если так, то что же в вашем понимании «школа» и кого из русских виолончелистов все-таки можно назвать основателями собственных школ? Давыдова? Козолупова?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Семен Матвеевич Козолупов, конечно, огромную роль сыграл в становлении нашей виолончельной школы, как продолжатель Давыдова. Я его могу только в этой роли рассматривать. Потому что у него своей школы тоже не было. Хотя и принято говорить «школа Козолупова».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Но для того, чтобы создать школу, необходимы несколько элементов, несколько качеств, которыми из русских виолончелистов обладал только Давыдов. Потому что Давыдов был, во-первых, блестящим исполнителем, во-вторых, композитором, который создал репертуар, и в-третьих, педагогом, который создал свою методику преподавания игры на виолончели. Все это необходимо для того, чтобы создать законченного виолончелиста.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Семен Матвеевич исполнителем не был. Он когда-то играл, но тогда, когда он преподавал, образцом он уже быть не мог.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Настоящей методики он тоже не создал. Когда я уже заведовал кафедрой в Институте им. Гнесиных, я приглашал на кафедру людей старше себя и уже занимавших определенное положение. Это входило в мои функции. И, кроме того, мне хотелось создать по-настоящему работоспособную кафедру. Я пригласил Лузанова, пригласил Симона – это ученики Семена Матвеевича. Кроме того, там был Александр Кондратьевич Власов, тоже его ученик. И мой учитель, Ростропович, конечно, тоже ученик Козолупова.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А я всегда интересовался теорией, методикой, философией. Очень любил читать. И задавал каждому из них вопросы: вот как Семен Матвеевич решал эту проблему? А эту?</p>



<p class="wp-block-paragraph">Про Ростроповича я знал, потому что я у него учился больше, чем кто-либо, и знал его очень близко. По существу, в последние годы мне уже с ним и заниматься не нужно было, потому что я знал, чего он хочет. Иногда он только смотрел, а я это уже делал. И сам уже мог многое делать. Поэтому он меня и рассматривал, как своего ассистента.</p>



<p class="wp-block-paragraph">И вот, когда я задавал всем одинаковые вопросы – Власову, Лузанову, Симону – все отвечали по-разному. Но ведь что такое школа? Школа – это единый метод. В том числе и метод постановки, звукоизвлечения. Но все говорили разное. А самое главное, что все и играли по-разному!</p>



<p class="wp-block-paragraph">И Семен Матвеевич не создал репертуара. Это, конечно, настоящий русский виолончелист, но это типичный – очень яркий – представитель давыдовской школы. Что отнюдь не умаляет его значения.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, о Ростроповиче как раз можно сказать, что он создал репертуар. Не сам, но ведь для него писали замечательные композиторы – Шостакович, Прокофьев, Бриттен, многие другие. Так что в этом смысле может быть, да. Но если бы он занимался еще и технологией – тогда это, может быть, и можно было бы назвать школой…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Давайте вернемся к началу вашего педагогического пути, к работе в Мерзляковке…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да, конечно. Через некоторое время в Мерзляковке у меня появилась Вика Яглинг и Шпиллер. У них у обоих были технические проблемы, которыми я стал заниматься. Начал думать, что и как нужно сделать. Потому что носом, к сожалению, играть нельзя, не получится. Надо, чтобы они руками как-то это делали.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, концертмейстером в Мерзляковке у меня была Аза Магометовна Аминтаева. Она была штатным концертмейстером Ростроповича. И когда меня Ростропович устроил в Мерзляковку, он сказал: «Вот, Аза у тебя будет концертмейстером». Аминтаева играла у меня в классе, а потом Ростроповичу говорила: «Не знаю, что он с ними делает, но они как на дрожжах растут у него!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">А я им помогал просто! Я все время думал: что нужно сделать, чтобы у них получалось то, что нужно? Я очень хотел их научить. И сейчас многие могут стать замечательными педагогами, если захотят. Потому что видно же – что и почему не получается. На себе-то труднее заметить. А на другом – видно.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы говорили о школе, о методике… У вас есть своя методика?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— У меня есть. Обязательно. Я всех учеников учу по одному принципу. У меня совершенно четкие понятия о постановке, звукоизвлечении, технологии… Отчасти меня Шафран упрекал в этом – у нас с ним были дискуссии по этому поводу. Мы обсуждали это в применении к Рудину. Шафран говорил, что «Вы его подавляете, он делает только то, что Вы ему говорите, он подражает Вам…» Считал, что я лишал Рудина его индивидуальности.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А я не считаю, что педагог, который имеет свои принципы, лишает этим ученика индивидуальности. Я Шафрану отвечал: «Я ему дам, то, что имею, а индивидуальность у него как была, так и останется». Индивидуальности никто человека лишить не может. Я верю в то, что талантливый человек никогда свою индивидуальность не утратит.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Чему педагог должен научить ученика? Он его должен научить владению инструментом. Научить качеству звука – воспитать ушки. И педагог обязательно должен играть и должен показывать.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я до сих пор показываю всем своим ученикам, причем показываю не на своей виолончели, как часто практикуют за рубежом: берут свою виолончель шикарную, а этот играет на дровах… Нет, я беру восьмушечку. У меня же есть восьмушка, на которой Рудин начинал. Потом четвертушечка, потом три четверти… Многие мои ученики играли на вот этих моих маленьких виолончельках. И большая есть виолончель, целая. Ее тоже даю своим ученикам.</p>



<p class="wp-block-paragraph">А методика обязательно должна быть определенная и точная. Это как математика. Другое дело, что могут быть отклонения. Но принципы непременно должны оставаться едиными.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы говорили, что в свое время одалживали виолончель у Шаховской. А на чем сейчас играют ваши ученики, на каких инструментах? Не всем же хватает ваших инструментов? Многие считают, что начинать учиться можно на чем угодно. А впоследствии хороший виолончелист может хорошо сыграть на любом инструменте…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Играть-то можно на любой виолончели, но лучше все-таки в любом возрасте играть на хорошей: тогда можно лучше всего себя проявить.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Скажите, на какой виолончели вы сами играете?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— На виолончели Франческо Руджери. Это виолончель Марка Ильича Ямпольского. Я уже сорок пять лет на ней играю.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А какие струны вы предпочитаете?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Струнам я не придаю большого значения. Струны сейчас хорошие делают. В наше время, когда я учился, уникальные струны были Томастик. Но тогда не было такого обилия разных фирм.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом у нас появились струны Пирастро. Потом – шведские Прим, которые, на мой взгляд, были лучшими. Сейчас о них никто не пишет почему-то, но они продаются до сих пор, в таких же зеленых конвертиках… Они делались из хромированной стали и были очень звонкими. У них только один недостаток – очень ненадежные. В самый неподходящий момент они лопались на подставке. Так чуть-чуть поднажмешь немножко – и они лопались.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Тем не менее, я иногда на этих струнах играл. Хотя в основном – на Томастике. И до сих пор играю. Но раньше я Томастик очень часто менял, потому что они у меня все время протирались. А сейчас то ли я стал играть не так, как раньше, то ли струны стали прочнее… Сейчас у меня аккорд Томастик стоит по два года – и ничего. Правда, я и играю не так часто, конечно.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А вы обращаете внимание, на каких струнах играют ваши ребята? Даете им советы на эту тему – может быть, попробовать поставить какие-то другие струны?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Практически нет. В основном я обращаю внимание на то, как они играют.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Отдельной главой вашей педагогической деятельности можно назвать Александра Рудина, который учился у вас…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Саша очень своеобразный человек, со своим огромным внутренним миром. У меня он занимался с 5 до 22 лет. 17 лет – образец ученической преданности! По натуре он совсем не откровенный. Но он до сих пор признает, что он мой продукт. Мы и сейчас довольно близко общаемся.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Вообще, мой ученик Рудин или не мой – но это гениально одаренный человек. Так вышло, что он учился у меня. Допустим, я ему дал школу. Но даже если бы не это – из него бы все равно получился выдающийся музыкант! Он это доказал, потому что он не только виолончелист, но еще и блестящий пианист, замечательный дирижер. Это чрезвычайно одаренный человек! Здесь просто надо снять шляпу…</p>



<p class="wp-block-paragraph">К тому времени, когда он у меня появился, у меня уже была какая-то педагогическая модель, конечно. Но с ним нужно было заниматься особенным образом. Потому что это был единственный ученик, которому не надо было повторять два раза. Ему говоришь один раз – он в следующий раз приходит: все на месте. Что делать? Нужно уже что-то новое изобретать. Повышать планку качества.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Когда он у меня дорос до первого конкурса – в 12 лет Саша сыграл на Концертино-Прага, там анонимный радио-конкурс был, по записям – в жюри поехал Кальянов. И Рудин там сыграл 6-ю сонату Боккерини. И когда выяснилось, кому первую премию дали – Кальянов был просто в шоке. «Не может быть, – говорит, – это ты сыграл!»</p>



<p class="wp-block-paragraph">А я тогда уже заведовал кафедрой, и принес эту запись на кафедру в Институт. Рудин учился тогда, наверное, в пятом классе десятилетки. Я спрашиваю у кафедры: «Вот, кто это может играть? Из наших студентов?» Они начали гадать: да нет, у нас таких студентов сейчас и нет. А я говорю: «Не отгадаете, потому что это играет ученик пятого класса».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Он сыграл тогда Шестую сонату безупречно, комар носа не подточит, все до единой ноты было отшлифовано, и качество звука, и штрихи – все было. Когда он сыграл – все уже поняли, что это было явление.</p>



<p class="wp-block-paragraph">И на Рудине я еще тщательнее отрабатывал свою методическую систему. Слава Богу, что у меня появился такой ученик – и я ему что-то давал, и он мне что-то давал, безусловно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Он был по-настоящему зависим от меня достаточно долго. На конкурсе Чайковского – 82-й год, ему было уже 22 года – он беспрекословно выполнял все, что я ему говорил. И я считаю, что это правильно – авторитет педагога должен быть непререкаем. Если человек хочет чему-то научиться, он должен верить педагогу. Если этой веры нет – надо искать и переходить к другому педагогу, которому ты будешь верить. Рудин мне верил.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сейчас он, конечно, совсем другой. Мы с ним играем по-разному. Те сочинения, которые он играет, так, как он играет, я, может быть, и не приму. Потом он увлекся этим аутентизмом… Мне это не всегда близко. Но это его право! Его выбор. Но то, что он является феноменальным мастером – это бесспорно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Но это, опять же, потому что я до него еще отработал какую-то модель. Ему не нужно было ничего искать. Я ему все давал уже в чистом виде. Поэтому у него нет такой проблемы, которой страдают очень многие музыканты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Даже Шафран, например – он же занимался какое-то безумное количество часов. Но количеством никогда нельзя восполнить качество работы. Я бы сказал, что чем больше этого количества, тем хуже качество бывает. Как правило. Не всегда, конечно, но довольно часто.</p>



<p class="wp-block-paragraph">С учениками я занимался по два часа. Иногда даже немножко больше, потому что был этим увлечен. И перед Рудиным я всегда ставил четкие задачи, которые надо было выполнить.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Когда Саша приходил домой – он занимался по два часа. Делал, что просили – и все. И до сих пор у него норма – два, два с половиной часа в день. Благодаря такой методике работы он смог успеть и научиться играть на рояле, и дирижированием заниматься, и массу всяких других полезных вещей.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Рудин учился у вас с самого начала. А вообще с маленькими детьми вы занимаетесь?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Очень маленький у меня был только Рудин. И еще с первого класса в Гнесинской десятилетке был Орлов. Это тоже был мой «кадр» с нуля. Так что двое.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Маленьких трудно брать. Сейчас я взял одного мальчика из Красноярска в четвертый класс ЦМШ. И еще несколько человек начинали у меня заниматься с четвертого класса. Теперь они уже выросли. Например, Федя Амосов, который недавно получил первую премию в Японии на юношеском конкурсе им. Чайковского и первую премию на «Концертино-Прага»…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А сколько ему лет сейчас?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Ему сейчас шестнадцать вроде бы… Но в этом году он сыграл уже концерты Гайдна, Шумана, Дворжака, Рококо… Это настоящий виолончелист.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Что же он будет делать дальше, он же уже все сыграл?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Дальше ему надо еще учиться и учиться … Но он и сейчас очень здорово играет. Например, в Японии он это продемонстрировал очень ярко. На этом конкурсе был очень сильный состав участников. Хорошее жюри было: Сергей Ролдугин председатель, Анатолий Никитин, Кирилл Родин, Ко Ивасаки, Вальтер Дюшпаль…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я готовил Амосова на первую премию, сразу скажу. И в глубине души был уверен, что это так и будет. Потому что он был так готов, что не о чем говорить. Программа была так построена, все туры, что, наверное, ни одно жюри не могло бы ничего сделать. Если бы ему не дали первую премию, то это был бы совершенно очевидный скандал. Потому что на каждом туре он выступал не на одну, а на несколько голов выше остальных.</p>



<p class="wp-block-paragraph">К тому же, он очень много играл шлягеров, в конце первого тура, например, он играл виртуознейший Полонез Шопена в редакции Жендрона. После этого зал лежал! Второй тур он заканчивал Фантазией Кастельнуово-Тедеску на темы из Фигаро…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Трудная пьеса…</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Трудная. Ее вообще редко играют. Я сам ее играл когда-то, и, вот, ему дал. А на этом конкурсе ее, конечно, никто не играл.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Может быть, если бы не подобные пьесы, можно было бы что-то сделать. Потому что там были, действительно, очень хорошие, сильные участники. Но никто, во-первых, не играл таких пьес, а во-вторых, не делал этого настолько качественно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Несколько лет на этом конкурсе, года четыре, у нас не было ни одной первой премии. И вот, наконец, кто-то из России взял первую премию.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Хорошо, вы преподаете в ЦМШ, в Шнитке… Но существует еще такая вещь, как мастер-классы. Они могут принести пользу ученикам?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Вы знаете, наверное, мастер-классы приносят какую-то пользу, потому что они дают пищу для размышлений, новую информацию для тех, кто на них приходит. Но дело в том, что мастер-классы – это не школа. И заменить школу мастер-классами невозможно. Это совершенно разные формы педагогической работы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мастер-класс – это в основном работа на публику. Конечно, когда музыкант, дающий мастер-класс, говорит о своем восприятии музыки, о форме, о выразительных средствах, даже о каких-то исполнительских приемах – это полезно. Но это только отдельный эпизод.</p>



<p class="wp-block-paragraph">И, кроме того, я считаю, что педагогический труд – это интимный процесс. Даже когда ко мне в класс несколько человек приходят послушать урок – я не всегда это одобряю, хотя мои двери, конечно, открыты. Но когда мне действительно нужно что-то сделать – я должен работать с учеником один на один. Потому что это процесс интимного общения. Всегда ученик начинает стесняться кого-то. И я сам невольно начинаю отвлекаться и говорить не только в расчете на ученика, но и в расчете на того, кто пришел посмотреть и поучиться, может быть…</p>



<p class="wp-block-paragraph">Поэтому педагогический процесс – это очень тонкая вещь, и лучше, если это происходит с глазу на глаз. Очень важно почувствовать человека.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— А вас ученики предавали когда-нибудь?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Знаете что… Бывало, наверное. Я, правда, не запоминаю таких вещей. Но несколько моментов было. За всю жизнь. Хотя и не таких, чтобы это можно было назвать подлостью или чем-то подобным.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Как вы относитесь к аутентизму?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я совсем этим не увлекаюсь.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Кстати, а Баха у вас в классе в какой редакции играют?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Я в свое время играл по редакции Козолупова, хотя это не его редакция, а Гуго Беккера. Потом, когда появились уртексты, уже Ростропович начал кое-что пересматривать, хотя в основном он тоже играл в этой редакции.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Потом, особенно, когда начал играть 6 сюит целиком, я стал сам кое-что пересматривать. И сейчас я уже не могу сказать, что играю по какой-то конкретной редакции. Но в основе своей все-таки то, что я учил в консерватории с Ростроповичем, и, конечно, многие вещи, которые потом находил сам, в том числе и по уртексту, а также услышанное у других людей. Например, у Билсмы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Кстати, он мне подарил свою запись с надписью «великому коллеге». Я считаю, что&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Fnews%2Fanner-bijlsma-passed%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">Аннер Билсма</a>&nbsp;много интересного сделал, но тоже это не образец.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Рудин тоже мне подарил свою запись, которую он недавно сделал. И это замечательная запись. Но он там, например, играет пятую сюиту со скордатурой. Наверное, так действительно нужно играть. Но я играл без скордатуры, и мне уже трудно переучивать, честно говоря. Хотя звучит, конечно, с перестроенной струной интересно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Что касается шестой сюиты, то он играет это на пятиструнной виолончели – я считаю, что это лишнее. Можно и на четырехструнной сыграть, и он может это сделать лучше, чем кто-либо. А на пятиструнной – не нужно, потому что хуже звучит.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Что касается всех этих смычков, жильных струн и так далее – это просто плохо звучит. И это касается не только виолончели. Есть такой скрипач – Венгеров, он тоже этим увлекается. Он приезжал и играл концерт в Малом зале. В первом отделении играл на обычном инструменте – и все было очень красиво. Потом во втором отделении взял аутентичный смычок – и как будто начал играть на плохой скрипке. Звучало плохо, и слушать было неинтересно.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Когда это делают в больших залах – это совершенно иные акустические условия, на которые эти инструменты не рассчитаны. Это не производит впечатления.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я считаю, что сами идеи, которыми жили великие композиторы, такие, как Бах – не были идеями только своего времени. Поэтому говорят, что Бетховен – это космос. Про Баха почему-то такого не говорили. Правда, говорили, что он не ручей, а море… Но, во всяком случае, Бах – это величайшее мировое явление, внеисторическое. И для его грандиозных сочинений, грандиозных замыслов не было в то время адекватных материальных ресурсов.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Бах более велик, чем те инструменты, которые существовали в его время. Они ушли – а музыка Баха осталась. Если б было наоборот – то инструменты бы сохранились, а Баха бы подзабыли уже. Но получилось все-таки наоборот. Инструменты эти никто не помнит – и для чего их доставать? Я не знаю.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сейчас есть настолько замечательные средства выразительности! Ну, как можно отказаться от вибрато? Хотя многое можно сыграть и без вибрации, будет очень красиво, но зачем вообще ее отметать? Как можно отказаться от штрихов, как отказаться от динамики, такой, какая есть сейчас, намного более разнообразная, чем в то время? Жалко отказываться.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я общался с такой великой пианисткой, как Юдина. Она была общепризнанным знатоком музыки венских классиков и Баха. Лучше нее Баха, Бетховена, Моцарта, Шуберта, на мой взгляд, не играл никто. Это можно услышать в записях. Например, B-dur`ную сонату Шуберта она играет потрясающе. Это ни с чем не сравнимо. Но аутентизмом она как-то не увлекалась.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>— Вы много с ней играли?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">— Да, довольно много. Бетховена играл и записывал, сонату Прокофьева записали… И потом, у нее училась моя мама, поэтому я знал Юдину с детства. Когда окончил консерваторию, я пошел в Институт Гнесиных работать иллюстратором. А Мария Вениаминовна преподавала камерный ансамбль. Я попал в класс к ней и, кстати, в класс к Кубацкому.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Это был виолончелист, организатор Госколлекции и, между прочим, вдохновитель Квартета им. Бородина. Они ходили к нему заниматься – Дубинский, Александров, Шебалин и Берлинский. Потому что Кубацкий в том числе был страстный квартетист и потрясающий знаток этого дела. В свое время он был организатором Квартета имени Ленина.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Я очень многое почерпнул и у Юдиной, и у Кубацкого. Хотя он к тому времени уже не играл и говорил – «теперь не я владею виолончелью, а виолончель мною владеет». Виолончель у него была шикарная, Монтаньяни, которую ему когда-то передал Брандуков. Сейчас этот инструмент в Госколлекции, и на нем играет Рудин.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Вообще, замечательные были старики тогда. Борис Владимирович Беленький, скрипач, ученик Цейтлина. Он жил напротив консерватории. С ним мы тоже общались, правда, кратковременно. Помимо всего прочего, он был замечательным педагогом. В последнее время – пожалуй, лучшим педагогом в консерватории. Занимался он потрясающе, с невероятной отдачей. Так, как должен заниматься настоящий педагог.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Ведь если ты не хочешь это делать – ну, так ты и не делай, черт возьми! Заниматься педагогикой для карьеры – это, по-моему, где-то даже аморально. Потому что от тебя зависит человеческая жизнь, а ты ее ломаешь таким образом. Если ты хочешь ученика научить – ты обязан ему все отдать. А если ты не хочешь или не умеешь – тебе совесть, хотя бы музыкантская, не должна позволять заниматься этим делом.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>Беседовал Борис Лифановский. Журнал “Музыкальные инструменты”, 2005</em></p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Finterview%2Flev-evgrafov-2005%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://www.classicalmusicnews.ru/interview/lev-evgrafov-2005/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno/">Лев Евграфов: “Заниматься педагогикой для карьеры – аморально”.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/lev-evgrafov-zanimatsja-pedagogikoj-dlja-karery-amoralno/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13369</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Миша Майский: &#171;Виолончель &#8212; лишь инструмент&#187;.</title>
		<link>https://thecellist.ru/misha-majskij-violonchel-lish-instrument/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=misha-majskij-violonchel-lish-instrument</link>
					<comments>https://thecellist.ru/misha-majskij-violonchel-lish-instrument/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Wed, 25 Aug 2021 06:40:26 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Миша Майский]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13339</guid>

					<description><![CDATA[<p>Минувшей осенью в Иерусалиме состоялся первый международный Иерусалимский фестиваль камерной музыки. Его организатором и художественным руководителем стала пианистка Елена Башкирова....</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/misha-majskij-violonchel-lish-instrument/">Миша Майский: «Виолончель — лишь инструмент».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><em>Минувшей осенью в Иерусалиме состоялся первый международный Иерусалимский фестиваль камерной музыки. Его организатором и художественным руководителем стала пианистка Елена Башкирова. Среди его участников были Ефим Бронфман, Юлиан Рахлин, Миша Майский, Николай Знайдер, Пьетро Капучилли, Франко Канино, Брижит Энрегер, Рамон Яффе и многие другие выдающиеся музыканты. Незадолго до фестиваля виолончелист Миша Майский побывал в Израиле, тогда и было сделано интервью.</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">Субботним утром мы сидим в фойе одной из тель-авивских гостиниц; из-за неполадок в номере Миша Майский чуть задержался и, когда я позвонил по внутреннему телефону, он, извинившись, сказал, что спустится через пару минут, а чтобы интервьюер смог его опознать, добавил: &#171;Я &#8212; в красной рубашке&#187;.<br>Что было излишним: у него &#8212; запоминающаяся внешность; первое ощущение &#8212; изящество без манерности. Но едва начинается беседа, к нему добавляется еще одно: серьезность. Все это, конечно, относится и к его игре.<br>Мы говорим по-английски, ибо на этом языке Майскому давать интервью привычней. Впрочем, это скорей не интервью, а легко текущий монолог &#8212; с ассоциациями, ответвлениями и, конечно, шутками и самоиронией &#8212; подчиненный единой теме: жизни в музыке.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Я &#8212; космополит, &#8212; говорит он, &#8212; я родился в Риге, учился в Москве и Ленинграде, на итальянской виолончели с немецкими струнами я играю французским смычком, я езжу на японской машине, у меня израильское гражданство, и при этом я долго жил в Париже, а сейчас &#8212; в Бельгии, &#8212; но все это вторично. Космополитизм заложен в моей профессии.<br>Однако этот &#171;космополит&#187; путешествует с израильским паспортом, хотя, будучи женат на американке, мог бы получить американское гражданство. Как, впрочем, и европейское. &#171;Если какая-нибудь страна не захочет впустить меня из-за моего израильского паспорта, я туда не поеду&#187;, &#8212; замечает он.<br>&#8212; Музыка начинается там, где кончаются слова, как сказал Гоффман, и хотя я очень много говорю, &#8212; со коротким смешком продолжает Майский, &#8212; музыка это язык, на котором я могу выразить себя полнее всего. По крайней мере, я надеюсь, что это так.<br>Музыка для него &#8212; в первую очередь хобби, &#171;за которое мне недурно платят, так что едва ли можно мечтать о большем&#187;, &#8212; улыбается он. &#8212; &#171;Но все же играю я ради собственного удовольствия, и, надеюсь, никогда это чувство не утрачу&#187;.<br>&#171;Внутри&#187; этого хобби есть еще одно &#8212; камерное музицирование. Виолончелист рассказывает, что камерную музыку он играет редко, особенно в последние годы, когда у него появились дети: &#171;Я много выступаю, нахожусь в постоянных разъездах и очень рад, что мне удается выкроить время для семьи, для меня это очень важно&#187;.<br>В России он также не слишком часто выступал в камерных составах, но среди первых его партнеров был Раду Лупу, сегодня принадлежащий к числу крупнейших пианистов нашего времени. &#171;В 1969 году, к выпускному экзамену в Московской консерватории, где мы оба тогда учились, Лупу подготовил все (!) фортепьянные концерты Бетховена, а для экзамена по камерному ансамблю &#8212; его же сонаты для виолончели. Комиссия предложила нам сыграть Четвертую, возможно потому, что она самая короткая&#187;, &#8212; улыбается Майский.<br>Впоследствии, уже на Западе, ему довелось участвовать в фестивалях камерной музыки в Мальборо и в Локенхаузе, играть со многими выдающимися исполнителями. Уже двадцать лет он выступает и записывается с Мартой Аргерих, которую относит к числу величайших пианистов всех времен и народов, играет он и со скрипачом Гидоном Кремером. &#171;Мы оба из Риги, знаем друг друга с детства&#187;. Не так давно в Японии они выступили втроем, &#171;после двадцати лет разговоров о том, что это надо бы сделать!&#187; &#8212; вновь смеется он.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>&#8212; Чем особенна камерная музыка?</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Игра в камерном ансамбле требует немалой гибкости подхода, и это представляется мне очень здоровым &#8212; не вариться в собственном соку, получать свежие идеи. В стране, где я родился, главным лозунгом было &#8212; &#171;Кто не с нами, тот против нас&#187;. С этого начинается нетерпимость, с этого начинаются тоталитарные режимы, и люди готовы убивать друг друга миллионами из-за различия в религиозных или политических взглядах. Но в музыке не может быть ничего окончательного, есть так много прочтений одного и того же опуса.<br>И Майский говорит о том, что, по его мнению, отличает одного музыканта от другого.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Рассказывают, что поклонники восторженно говорили Хейфецу: &#171;На какой скрипке вы играете? На Гварнери дель Джезу? Как она потрясающе звучит!&#187; Хейфец открывал футляр, склонялся над инструментом и удивленно отвечал: &#171;Правда? А я ничего не слышу&#187;. И есть еще один исторический анекдот. Хейфец идет по Мексико-сити, видит, сидит бедный торговец, продает скрипки, которые сам и делает. &#171;Сколько стоит скрипка?&#187; &#8212; &#171;Сто песо&#187;. &#8212; &#171;Можно попробовать?&#187; &#8212; &#171;Пожалуйста!&#187; По мере того, как начинает Хейфец играть, у мексиканца глаза вылезают на лоб и он быстро говорит: &#171;Эта стоит тысячу&#187;. Скорей всего, ничего подобного никогда не происходило, но важнее другое: в руках разных музыкантов один и тот же инструмент звучит по-разному.<br>Став серьезным, он начинает рассуждать о самом, на его взгляд, существенном &#8212; звукоизвлечении.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Первый уровень &#8212; когда звук извлекают руки. Следующий &#8212; когда у музыканта в голове есть концепция звука, которую он передает рукам. И, наконец, высшая &#8212; звук, идущий от сердца, пропущенный через &#171;мозговой компьютер&#187; и достигающий рук исполнителя.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>&#8212; Что такое общение с залом?</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Оно также может происходить на разных уровнях. Самый простой &#8212; &#171;физический&#187;: колебания струны вызывают акустические волны, которые достигают ушей слушателей. А самая высокая форма общения &#8212; она доступна лишь великим музыкантам, и я очень осторожно употребляю это слово &#8212; это необъяснимое общение от сердца к сердцу.<br>Майский говорит, что контакт с залом &#8212; процесс обоюдный. Исполнитель расходует массу энергии, но и получает &#171;подпитку&#187; от зала.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Я помню, как в Японии я дал 28 концертов за четыре с половиной недели, что очень много (я больше никогда этого делать не буду). Конечно, мне помогла прекрасная организация концертов, но в первую очередь &#8212; поддержка зала.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>&#8212; Что вы можете сказать о публике в разных странах мира, в том числе &#8212; в Израиле?</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Гм, гм… Впрочем, я могу говорить обо всем. Я &#8212; стопроцентный еврей и израильский гражданин, так что никто не обвинит меня в антисемитизме, &#8212; смеется Майский. &#8212; Итак, по порядку. На мой взгляд, лучшая аудитория &#8212; в Европе и в Японии. Некоторые удивляются: &#171;Как, в Японии понимают классическую музыку?&#187; Но ведь японцы начали слушать ее не десять, а сто лет назад, и это &#8212; несколько поколений. К тому же я всегда говорю, что у них отличный вкус: в Японии я считаюсь большой звездой.<br>Снова став серьезным, он говорит:</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Во всех странах есть люди, которые ходят на концерты, чтобы послушать музыку, и есть те, что хотят себя показать: держать филармонический абонемент &#8212; престижно. Думаю, что в Европе и в Японии соотношение &#8212; девять к одному. В Америке &#8212; наоборот. Что удивительно, ведь там так много первоклассных оркестров и отличных музыкальных школ очень высокого уровня. Увы, в смысле аудитории это все еще Дикий Запад. А Израиль, во многих отношениях находящийся под влиянием Америки, лежит где-то посередине. Посмотрите &#8212; концерты Филармонического оркестра в &#171;Гейхаль ха-Тарбут&#187; могут проходить восемь раз подряд при полном аншлаге, что невозможно представить в любом другом городе мира. В то же время камерные концерты залы не наполняют, и, значит, что-то не в порядке.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><em>&#8212; Не так давно мне попала в руки старая запись: Пятигорский, Хейфец и их друзья играли Шуберта. Они не добавляли к музыки несуществующей истерической драмы, но извлекали из партитуры все, что в ней было заложено. В их игре было столько достоинства, столько уважения к композитору и к самим себе. Слушая их, казалось, что сменилась целая эпоха, а ведь было это всего пятьдесят лет назад.</em></p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Совершенно с вами согласен. Когда есть возможность, я всегда покупаю записи старых мастеров. Многое с тех пор изменилось, в том числе &#8212; темпы жизни, нагрузки. Музыканты раньше не летали на самолетах, но плавали через океан на пароходах; в то время, чтобы обеспечить себе приличное существование, не нужно было играть так много концертов. Сегодня это невозможно &#8212; и не забудьте, что музыканты должны покупать невероятно дорогие инструменты. Наконец, импрессарио тоже были иными, у них было меньше музыкантов, и они могли действительно заниматься карьерой своих подопечных.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8230;Да, в наши дни исполнительский уровень чрезвычайно высок, и есть множество музыкантов, играющих безупречно. Но порой, сидя на концерте, ты вдруг ощущаешь: что-то не так, чего-то недостает. И понимаешь: музыка отошла на второй план, она стала средством продемонстрировать возможности исполнителя.<br>Мне в жизни невероятно повезло: я &#8212; единственный в мире виолончелист, который учился у таких титанов, как Ростропович и Пятигорский. О каждом можно рассказывать целую неделю, можно написать целую книгу. Я часто думаю о том, что при всем их различии было нечто очень важное, объединявшее их. Оба говорили мне: виолончель &#8212; всего лишь инструмент, который служит музыке, а не наоборот.</p>



<p class="wp-block-paragraph">***</p>



<p class="wp-block-paragraph">Беседа продолжается, и Майский говорит о том, что почти не играет современную музыку &#8212; не потому, что она ему не нравится, но у него просто нет времени, чтобы отнестись к ней серьезно. Музицирование вообще &#8212; дело ответственное, особенно, если речь идет о сочинениях современных авторов: если исполнитель, тем более знаменитый, плохо сыграет Брамса, никто не скажет, что Брамс &#8212; плохой композитор; однако о музыке, написанной в наши дни &#8212; скажет непременно. По той же причине Майский не пробует себя в качестве дирижера: &#171;Для того, чтобы совмещать карьеру солиста и дирижера, нужно быть гением. Только для удовлетворения личных амбиций я не могу подняться на подиум, несмотря на то, что мне очень хотелось бы продирижировать симфонией Малера, например. Ну, ничего, если мне будет совсем невтерпеж, я у себя дома поставлю диск и немножко помахаю руками. Максимум, дети решат, что их папа спятил. Но слушатель страдать не должен&#187;.<br>Мгновенно посерьезнев, он говорит о том, что да, конечно, виолончельный репертуар ограничен, и как жаль, что Моцарт не написал ни единой ноты для виолончели соло.</p>



<p class="wp-block-paragraph">&#8212; Но мне никогда не прискучит играть то, что написано. Сколько бы я не играл, я никогда не приближусь к тому уровню, которого эта великая музыка заслуживает. Это &#8212; погоня за горизонтом, и я счастлив, что выбрал эту специальность.</p>The post <a href="https://thecellist.ru/misha-majskij-violonchel-lish-instrument/">Миша Майский: «Виолончель — лишь инструмент».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/misha-majskij-violonchel-lish-instrument/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13339</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Алексей Васильев: «Бах не всегда был бюстом из бронзы».</title>
		<link>https://thecellist.ru/aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy</link>
					<comments>https://thecellist.ru/aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Wed, 25 Aug 2021 06:27:55 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Алексей Васильев]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13335</guid>

					<description><![CDATA[<p>– Алексей Николаевич, вы с первого дня знакомства с ребятами приступили к занятиям – расскажите, насколько быстро сработались? – Первое...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy/">Алексей Васильев: «Бах не всегда был бюстом из бронзы».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Алексей Николаевич, вы с первого дня знакомства с ребятами приступили к занятиям – расскажите, насколько быстро сработались?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Первое время им несколько непривычными казались ежедневные занятия по специальности, что, правда, непросто в их возрасте. Регулярные занятия музыкой – это 2-3 раза в неделю, а тут такой интенсив: мастер-классы, теория, подготовка к итоговому концерту. Но, с другой стороны, им нужно учиться работать в таком режиме, и они быстро втянулись.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Существует теория трех «Т», гласящая, что успех приносят трудолюбие, терпение и талант. Какое из этих качеств вы вынесли на первое место?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Все три «Т» должны развиваться в равной степени. Но я был приятно удивлен: сами музыканты выносили на первый план именно трудолюбие. В некоторых профильных заведениях, помимо учебной работы, приходится проводить и воспитательную. Здесь исполнительская дисциплина на высоте. Ребята самоорганизованы, их не надо заставлять учиться. При этом я не могу сказать, что не увидел признаков других двух «т»: все они, безусловно, и талантливы, и терпеливы.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Вы часто выступаете с молодыми музыкантами, что это вам дает?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Прежде всего педагогический опыт. Все разные, у каждого молодого артиста свои профессиональные проблемы. Решая их, развиваешься как педагог. Специфика нашей работы – «индивидуальный и личностный подход». Это не просто общие слова. Понятно, что любой учитель должен знать возможности каждого ученика, но настоящая связь с ним – это всегда нечто большее. И чем больше у меня студентов с их задачами, проблемами, вопросами, тем шире мой опыт как педагога.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Инструмент музыканта всегда больше, чем просто неодушевленный предмет. Если сравнить вашу виолончель с человеком, каким бы он был?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Это бы был очень уравновешенный человек, умный и мудрый, никуда особо не спешащий, знающий себе цену и не разменивающийся по мелочам. Мы же любим виолончель главным образом за то, что это один из немногих инструментов, чей диапазон звучания совпадает с диапазоном человеческого голоса. Вернее, голосов – от баса до самых верхних нот: например, тенор-альтино (ультравысокая разновидность тенора) или колоратурного сопрано (тип оперного голоса, который специализируется на музыке и отличается проворными бегами, прыжками и трелями). В этом главная особенность виолончели – она не играет не выше, не ниже, чем может человек.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– В чем, по-вашему, особенность современной виолончельной культуры?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Сложно сказать однозначно. Она берет свое начало с конца XVI-начала XVII века и с тех пор вроде как не сильно поменялась. Чтобы эта культура жила, мы, с одной стороны, должны сохранять наиболее значимые достижения знаменитых виолончелистов (для этого инструмента писали Бах и Гайдн, Шуман и Дворжак, Бриттен и Хиндемит), оказавших заметное влияние на развитие инструментального искусства и заложивших академические традиции.</p>



<p class="wp-block-paragraph">С другой, должны понимать, что место виолончели в современном мире музыки изменилось. Если раньше она была едва ли не главным инструментом празднеств и развлечений, то постепенно стала терять эту популярность и была вытеснена в свою нишу академических инструментов.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Наша задача донести, что академические музыка не стоит на месте. Есть прекрасные исполнители, которые играют в уникальной, несравнимой с другими манере, и их музыка общается с вами без всякого вербального перевода.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Для глубоко понимания музыки юным исполнителям, наверное, полезно детально знать биографии композиторов? Например, если прочитать про обстоятельства написания Моцартом «Реквиема», возникает много интересных соображений – это же может помочь молодому исполнителю в подготовке?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Я с этим подходом полностью согласен, он мне кажется естественным. Всегда пытаюсь объяснить своим студентам, что, Бах, например, не всегда был бюстом из бронзы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мы привыкли, что он великий и гений. А он, прежде всего, такой же обычный человек, дышал таким же воздухом и видел такое же солнце. Писал свою музыку не для того, чтобы нас с вами «загрузить», а чтобы развлечь своих современников да еще и заработать на этом. У него было трое детей от первого брака, тринадцать от второго и сложные бытовые условия. Работал церковным музыкантом, придворным органистом, учителем музыки и латыни, брался за любые заказы.</p>



<p class="wp-block-paragraph">И только тут начинаешь понимать масштаб его гения: несмотря на все жизненные трудности, творчество Баха дошло до нас в виде тысячи произведений различных жанров. Поэтому да, нужно быть погруженным в биографию композитора, чтобы представлять себе время, в котором он жил, условия, в которых творил и существовал. Все это очень важно для понимания подхода к той или иной музыке.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Вы часто говорите, что музыкант должен выходить за пределы одной области. Что это значит?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Да, он должен быть разносторонним. Ничего не мешает виолончелисту изучать математику или прекрасно играть в футбол. Любой музыкант должен быть в первую очередь гармонично развитым. Тогда он сможет на равных общаться со слушателем. Как только он зацикливается на чем-то одном, тут же перестает быть интересным широкой аудитории. И потом бесполезно сетовать, что тебя не слышат. Развивайся в других областях, интересуйся разным. А уж что касается профильных предметов – гармонии, сольфеджо, истории – то здесь, как на зубок. В этом нет открытия: чем больше инструменталист знает, тем легче ему работать с музыкальным текстом.</p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fsochisirius.ru%2Fnews%2F3408&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://sochisirius.ru/news/3408</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy/">Алексей Васильев: «Бах не всегда был бюстом из бронзы».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/aleksej-vasilev-bah-ne-vsegda-byl-bjustom-iz-bronzy/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13335</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Габриэль Джебран Якуб: &#171;Виолончель — это любовь».</title>
		<link>https://thecellist.ru/gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov</link>
					<comments>https://thecellist.ru/gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Wed, 30 Jun 2021 10:36:58 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Габриэль Джебран Якуб]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13308</guid>

					<description><![CDATA[<p>Вита Рамм (ВР) воспользовалась встречей c Габриэлем Якубом (ГЯ) и поговорила с мастером о нюансах изготовления новых инструментов, о дружбе...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov/">Габриэль Джебран Якуб: «Виолончель — это любовь».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph">Вита Рамм (<strong>ВР</strong>) воспользовалась встречей c Габриэлем Якубом (<strong>ГЯ</strong>) и поговорила с мастером о нюансах изготовления новых инструментов, о дружбе с ведущими музыкантами и идеальном инструменте.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Какой величины был бы струнный оркестр, составленный из ваших инструментов?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Собрал бы свыше ста музыкантов. Только виолончелей было бы около шестидесяти. Мало, конечно, потому что Ростропович, помнится, в оркестр пригласил сто виолончелистов. Я считаю себя очень счастливым человеком, потому что в моей мастерской нет ни одного инструмента, ждущего музыканта. Я всегда работаю под конкретный заказ. А каждый инструмент – отдельная история. Это как своего рода кассета, записывающая тот самый момент жизни, который я проживаю в работе, как «черный ящик», самописец.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;К сожалению, в 2020 году случилась невосполнимая утрата, и Александр Бузлов уже никогда не сыграет в таком оркестре…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Да, смерть Саши для меня большая личная трагедия. Он был не только прекрасным виолончелистом, игравшим и понимавшим тонкости моего инструмента. Он стал моим близким другом, с которым всегда было радостно встречаться, увлекательно обсуждать новости, книги, фильмы. Бывали моменты, когда Бузлов жил у меня дома и был мне просто как родной брат.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Помогает ли работе личное общение с музыкантом?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Да, очень. У нас было очень классное трио – я, Саша Рамм и Саша Бузлов. Они друг друга очень дополняли. По моей коже ходили мурашки, потому что, когда начинали беседовать о музыке два Александра, я чувствовал себя в раю. У каждого свой мир, и когда соединялись вместе, просто нужно было слушать. Саша Бузлов для меня – космос. Он много знал и щедро делился своими знаниями с друзьями, серьезно увлекался изучением человеческого мозга, законами восприятия и мироздания. Для меня он до сих пор живой. Саша говорил: «Представляешь, интернет. Мы же живем в нейросети… Тебя можно оцифровать, и ты можешь перейти в систему». Он сейчас и живет «в системе» – в YouTube, в Интернете, словно на своей новой планете. Он в это верил. И пусть физически его нет, но духовно он с нами. И, слава богу, что технологии позволили его увековечить. К счастью, есть записи в архиве Московской филармонии, CD…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Почему в струнных инструментах вы предпочтение отдаете виолончели?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Считаю, что мне в моей профессии очень сильно посчастливилось. Во-первых, моя мама – виолончелистка Ольга Дубенская. Это причина, по которой я начал заниматься на инструменте с детских лет. Когда родители поехали работать в Сирию, мама там преподавала в Дамаске в музыкальной школе, а я, будучи подростком, ей ассистировал. Во-вторых, я прожил полноценную жизнь виолончелиста – музыканта, работавшего в оркестре, игравшего камерные концерты и разъезжавшего по всему миру. При этом уже в те времена для меня скрипичное дело было возможностью прятаться в параллельном мире, уходить от реальности. А потом увлечение превратилось в основную работу, от которой я тоже иногда убегаю, – в ювелирный мир, другие разные дела.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Среди них было и сотрудничество с Даниэлем Баренбоймом?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Я очень люблю такие интересные системные музыкальные проекты. Когда работал в Кремоне, я был директором фонда Maestro Cremona (Maestro – это аббревиатура Music Appreciation for Enhancement &amp; Support of Talent Resources Organization). Великий Баренбойм тогда работал над проектом «Западно-­восточный диван»/West-­Eastern Divan, где он собрал музыкантов из арабских стран и из Израиля. Я делал такой же проект, в котором старался объединить мастеров и студентов из разных стран. Мы им оплачивали работу, и они под моим руководством делали инструменты. Потом мы эти инструменты дарили в фонд Баренбойма. Это была очень плодотворная работа.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Вы следите за жизнью своих инструментов? Меняются они в руках исполнителей?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Я бы сказал, что это как обувь. Одна и та же обувь на каждой ноге по-другому разнашивается. Это нормально, но есть мой «отпечаток пальца», который присутствует во всех моих инструментах, и я их могу узнать. И все сильнее и сильнее верю, что есть некая сила, которой музыкант заряжает инструмент своей энергетикой и эмоциями. Научного объяснения этому нет, но мои годы практики меня убедили, что не все можно объяснить. Думаю, что и не нужно.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Посчитано, что Страдивари в год изготавливал по двадцать пять скрипок…</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;…не стоит забывать, что он не один работал, а ему в семейной мастерской помогали и сыновья. Я работаю один, и это сложный процесс, медленный.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;В этом году в Кремоне будет конкурс скрипичных мастеров. Вы будете участвовать?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Нет. Я уже давно не участвую в конкурсах скрипичных мастеров, нет такой цели. Для меня самый лучший конкурс – когда на моих инструментах играют конкурсанты и радуют публику.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Ваши инструменты могут участвовать и в конкурсах ювелиров или геральдики. Не мешают все дополнительные украшения звуку?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Не могу сказать, что я авангардист или сюрреалист, но делать то, что никто не может делать, мне нравится. Я рисую разные гербы, украшаю колки. Например, ювелиры не могут это сделать, потому что у нас разная техника и инструмент не будет звучать. Я же с колками работаю и как ювелир, и как мастер. Но я не первый в мире начал работать над внешним декором инструментов. В основном этим занимался Амати и французские мастера. А теперь я ищу свои гербы, нахожу тематику в любимых городах, островах и людях. Сейчас я делаю виолончель, которую посвящаю памяти друга нашей семьи Николая Даниловича Васильева. Он отец нынешнего ректора Петербургской консерватории Алексея Васильева. На инструменте будет герб Зубовых и колки с деталями герба. Граф Зубов для российской музыкальной истории важный человек. Он собрал огромную нотную библиотеку и в 1912 году основал первый в России институт истории искусств.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;В процессе работы над инструментом важнее интуиция или точные математические расчеты, знания физики и химии? Сделать струнный инструмент – творчество или наука?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Профессию я постигал в Кремоне, у ведущих мастеров мира. Но главный мой учитель – Владимир Александрович Китов, талантливый, многогранный, уникальный петербуржец. Он работал в русском флоте, капитан первого ранга, изобретал антенны и акустические приборы. И он же за изготовление музыкальных инструментов стал лауреатом Конкурса Чайковского 1990 года. Его японцы так и не смогли уговорить, чтобы он поехал работать в фирме Yamaha. Он меня научил и ювелирному делу, и делился своими акустическими разработками. Ведь хороший звук – это вообще отдельное дело. О его бесценных уроках я всегда вспоминаю с огромной благодарностью.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Считается, что скрипичных дел мастера выполняют особую миссию. Ведь именно они помогают музыканту обрести свой голос.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Для большинства мастеров это ремесло. Рынок сейчас жестокий и капризный. Дилеры оптом скупают огромное количество инструментов. И такие заказы способны выполнять только артели. Но качество страдает. Не всем мастерам удается работать с музыкантами напрямую. Когда я жил в Кремоне, там было около 400 мастеров – официальных и неофициальных. А ведь в Кремоне нет ни одного оркестра. Музыкантов нет, но конкуренция дикая, покупатели приезжают со всего мира.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Сейчас я живу в Берлине, где десятки оркестров и очень много музыкантов, две консерватории, куча музыкальных школ, а мастеров, по-моему, около двадцати. Работы на всех хватает. Я же не фабрика, я одиночка. Если делаю дюжину инструментов в год, то почти не сплю.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;И как же восстанавливаетесь?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;В летний период времени я беру паузу и отправляюсь на яхте в море. Там я заряжаюсь новой энергией и обдумываю, что буду делать в течение года. Большую эмоциональную подпитку получаю, общаясь и с нашими ведущими артистами – Валерием Гергиевым, Денисом Мацуевым, Борисом Андриановым. Я не раз лично видел, как российская публика горячо воспринимает их уникальные фестивали. Невозможно переоценить их вклад в сохранение и развитие в России академической музыкальной культуры.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Слева: Украшение колка подсказал вензель Великого князя Алексея Александровича<br>на парадной ограде Санкт-Петербургского Дома музыки.<br>Справа: Спинка скрипки — на копии скрипки из квартета графа Шереметева<br>его герб Deus conservat omnia / «Бог сохраняет все»</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Есть ли для вас лично идеальная скрипка, идеальная виолончель?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Я со звуком плюс-минус разобрался. Мне Кремона еще помогла и в том, что там перепробовал огромное количество виолончелей моих коллег. И учился на чужих ошибках. Было очень важно для меня понять, где в процессе работы совершена ошибка.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Идеальный для меня инструмент появился не сразу. Поначалу я думал, что им станет виолончель Монтаньяна, на которой играет Йо-­Йо Ма. Мне повезло позаниматься с ним. Он даже вставил в документальный фильм о себе этот эпизод. Мне тогда было девятнадцать лет. Помню, как я взял его виолончель и «переспал» с ней в буквальном смысле два дня, потому что попросил: «Могу ли я снять копию, размер и так далее?». Он сказал, что нет проблем, – и уехал на два дня. Виолончель стоила около трех миллионов долларов. Я даже не мог выйти из комнаты, боялся, что ее украдут. К виолончели у меня были вопросы, но я их очень быстро разгадал. И сделал только одну копию этого инструмента. Мой идеал – это первая виолончель Антонио Страдивари Gore-­Booth 1710 года, некогда принадлежавшая Ротшильдам. Я на ней поиграл и влюбился. Мне разрешили снять лекала с инструмента, и сейчас на его копии играет Александр Рамм. Такой же прекрасный инструмент Страдивари, сделанный в 1711 году. И на нем играет Сергей Павлович Ролдугин. А эталон среди скрипок – работа выдающегося мастера Кремоны Александра Крылова. На этом инструменте играет его сын – Сергей Крылов, художественный руководитель Камерного оркестра Литвы.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Одинаковые «деревяшки», из которых склеивается ­что-то красивое, а звучат по-разному. Почему?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;«Деревяшки» никогда не бывают одинаковые. Это как отпечатки пальцев. У каждой моей виолончели есть свое оригинальное имя и собственный декор.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Задам и вопрос на модную тему. Женщин-­дирижеров в академической музыке уже приветствуют наравне с мужчинами. Есть ли женщины – мастера скрипичных дел?</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Конечно, есть. В той же Кремоне работают много девушек из разных стран. Я, например, восхищаюсь творчеством моей коллеги Марии Стрельниковой, которая обучалась работе с деревом в Москве, в художественной академии.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Как тут не вспомнить живопись. Виолончель чаще, чем скрипка, вдохновляла и многих художников.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Шагал писал виолончелиста, Модильяни, Пикассо. Вы знаете, что Пикассо дружил с Ростроповичем. Была такая интересная байка, похожа и на правду. После застолья с Пикассо маэстро подарил ему уникальный смычок, а тот ему картину. А на следующий день, уже на свежую голову, позвонил Пикассо и сказал: «Слушай, я у тебя оставил смычок. Ты меня извини, он стоит очень дорого». А тот ответил: «Да, но моя картина скоро будет стоить в сто раз больше». Для живописи, на мой взгляд, скрипка очень маленькая и потому акцент на картине всегда на фигуре музыканта. А виолончель, ­все-таки, похожа на человеческое тело. У нее красивые и вдохновляющие формы.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ВР</strong>&nbsp;Последняя картина Сальвадора Дали так и называется: «Ласточкин хвост и виолончель». Но ­почему-то художник считал, что виолончель – инструмент для трагической музыки.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>ГЯ</strong>&nbsp;Дали написал около двадцати картин с виолончелью. Это все 1983 год. Он тогда переживал смерти своего ближайшего друга и своей музы Галы. Дали очень любил виолончель, и его сиделка ему играла. Голос виолончели – это голос человека. Это может быть женщина, и потому тембр более спокойный, более уравновешенный, мудрый и так далее. Но я бы не стал ассоциировать инструмент с трагедией. В фильмах виолончель часто звучит и в эпизодах любви.</p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fmuzlifemagazine.ru%2Fgabriyel-dzhebran-yakub-violonchel%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://muzlifemagazine.ru/gabriyel-dzhebran-yakub-violonchel/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov/">Габриэль Джебран Якуб: «Виолончель — это любовь».</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/gabrijel-dzhebran-jakub-violonchel-jeto-ljubov/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13308</post-id>	</item>
		<item>
		<title>Проект виолончелиста Евгения Тонхи “K17music” представят в Москве.</title>
		<link>https://thecellist.ru/proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve/?utm_source=rss&#038;utm_medium=rss&#038;utm_campaign=proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve</link>
					<comments>https://thecellist.ru/proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve/#respond</comments>
		
		<dc:creator><![CDATA[admin]]></dc:creator>
		<pubDate>Tue, 22 Jun 2021 08:00:24 +0000</pubDate>
				<category><![CDATA[Интервью]]></category>
		<category><![CDATA[Евгений Тонха]]></category>
		<guid isPermaLink="false">https://thecellist.ru/?p=13303</guid>

					<description><![CDATA[<p>– Расскажите, что будет 4 Мая? – 4 Мая мы открываем сезон нашей концертной серии «K17music“. Давно хотелось «привезти“ и...</p>
The post <a href="https://thecellist.ru/proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve/">Проект виолончелиста Евгения Тонхи “K17music” представят в Москве.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></description>
										<content:encoded><![CDATA[<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Расскажите, что будет 4 Мая?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– 4 Мая мы открываем сезон нашей концертной серии «K17music“.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Давно хотелось «привезти“ и представить этот проект именно в Москве. Я очень рад, что обстоятельства сложились так, что сейчас Россия лучшее, и, возможно, единственное место для проведения концертов, Хотя бы потому, что здесь продолжается концертная жизнь, пока Европа и Америка закрыты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Пандемия многое изменила, но желание продолжать жить полнценной жизнью, ходить на концерты и слушать музыку, мне кажется, только усилилось. Поэтому и играть хочется гораздо больше.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Как появилась идея “K17”?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Мои друзья привели меня в дом к Нэйтану Френкелю. Он скрипач-любитель очень хорошего уровня. Для исполнения камерной музыки в своем доме он построил небольшой зал с прекрасной акустикой мест на 70. И вот мы играем-выпиваем и я говорю: “Давай у тебя концерт проведём?”. Он в ответ сделал движение головой, которое могло означать что угодно от «да» до «нет». Но идея его заинтересовала, мы ещё раз всё обсудили, и концерт состоялся.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Надо сказать, что концерт был прекрасный – играл Давид Герингас. Замечательно играл! Такие концерты вообще редкость, а для Лос-Анджелеса тем более. И после концерта Нэйтан спросил: «Ну, что, когда следующий концерт?» Так постепенно возникла концертная серия, абонемент, формат которого мне представляется идеальным именно для камерной музыки.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мы нашли и соединили интересные в архитектурном решении пространства и музыку – например, один из концертов был в потрясающе красивом доме, где когда-то жили Мерилин Монро, Шер и ещё какие-то легенды кино. Дом давно не был жилым и свет был не везде. Его не было и в зале.</p>



<p class="wp-block-paragraph">Мы привезли софиты, а наш друг, художник по свету, придумал невероятно красивое освещение -немного света в самом зале и основной свет с улицы, через огромные окна. Было совершенно мистическое ощущение – огромный пустой дом, какой-то таинственный свет и концерт..</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– Музыкантов приглашаете из Америки в основном?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Приглашаем со всего мира. Формат концертов, надеюсь, музыкантам нравится. Вместо обычного самолёт-отель-концерт-отель-самолёт, мы планируем так, чтобы артисты приезжали на несколько дней раньше, имели возможность поездить по Калифорнии, где потрясающе красивая и по своему уникальная природа-океан, горы, леса, пустыни.</p>



<p class="wp-block-paragraph">В эти несколько дней есть возможность выдохнуть и расслабиться. А 360 солнечных дней этому очень помогают. Кроме того, после каждого концерта артисты и слушатели общаются, выпивают-закусывают. В результате довольны все.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– А название “K17” как расшифровывается?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Это наша корпоративная тайна. Знает только Нэйтан, я и ещё пару вовлеченных человек. Многие спрашивают, но мы сохраняем интригу.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– А в Москве в чём будет ваша «фишка»? Тут ведь, сами знаете, ни гор ни океана..</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Специально придумывать «фишку» не нужно. Это происходит само собой, как в любом живом деле, какие-то характерные черты появляются постепенно. В ЛА концепция тоже сложилась после нескольких концертов. Если чувствуешь атмосферу места, то она, каким-то необъяснимым образом, сама транслирует, как и что нужно делать.</p>



<p class="wp-block-paragraph"><strong>– А в Москву тоже будете привозить музыкантов?</strong></p>



<p class="wp-block-paragraph">– Обязательно! Очень хочу, чтобы приехал Нэйтон. Он и сам мечтает об этом. Он был в Москве, Питере и совершенно обалдел от того, какая здесь живая энергия Теперь каждый раз спрашивает: «Ну, когда, наконец, мы сделаем концерт в Москве?».</p>



<p class="wp-block-paragraph">Конечно здесь много прекрасных музыкантов, которых хочется и слушать, и вместе играть и создавать вместе новые проекты.</p>



<p class="wp-block-paragraph">4 Мая будем играть с музыкантами, которых я очень люблю и ценю -с Еленой Ревич и Яковом Кацнельсоном. В программе Бетховен и Шуберт – приходите!</p>



<pre class="wp-block-preformatted">Источник:&nbsp;<a href="https://vk.com/away.php?to=https%3A%2F%2Fwww.classicalmusicnews.ru%2Finterview%2Fk17-music-moscow%2F&amp;cc_key=" target="_blank" rel="noreferrer noopener">https://www.classicalmusicnews.ru/interview/k17-music-moscow/</a></pre>The post <a href="https://thecellist.ru/proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve/">Проект виолончелиста Евгения Тонхи “K17music” представят в Москве.</a> first appeared on <a href="https://thecellist.ru">THECELLIST.RU</a>.]]></content:encoded>
					
					<wfw:commentRss>https://thecellist.ru/proekt-violonchelista-evgenija-tonhi-k17music-predstavjat-v-moskve/feed/</wfw:commentRss>
			<slash:comments>0</slash:comments>
		
		
		<post-id xmlns="com-wordpress:feed-additions:1">13303</post-id>	</item>
	</channel>
</rss>
