Источник: https://vk.com/music_of_history?w=wall-44753020_266780

Ростропович начал заниматься музыкой в раннем детстве с родителями — его отец Леопольд Витольдович Ростропович(1892—1942) был известным виолончелистом, заслуженным артистом РСФСР, профессором Саратовской и Азербайджанской консерваторий, а мать Софья Николаевна Федотова, профессиональная пианистка, происходила из уважаемой в Оренбурге музыкальной семьи.

 В 1932—1937 год Ростропович учился в Москве в Музыкальном техникуме имени Мусоргского (ныне— Детская музыкальная школа имени Мясковского). В 1941 году его семья была эвакуирована в город Чкалов (ныне Оренбург). В 16 лет он поступил в Московскую консерваторию, где изучал виолончель у Семёна Козолуповаи композицию у С.Прокофьева и Д.Д.Шостаковича. В 1945 году он получил известность как виолончелист, выиграв золотую медаль на Третьем всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей.

По его собственному признанию, на формирование его личности огромное влияние оказали три композитора: Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович и Бенджамин Бриттен. Около 60 композиторов посвятили свои сочинения Ростроповичу, в том числе, помимо вышеуказанных,Арам Хачатурян, Лучано Берио, Альфред Шнитке, Леонард Бернстайн, Анри Дютийе, Витольд Лютославский, Кшиштоф Пендерецкий.

В 1955 году, спустя четыре дня после знакомства на фестивале «Пражская весна» с известной оперной певицей Г. П. Вишневской, фактически стали мужем и женой. Начиная с 1969 года Ростропович и его семья поддерживали А. И. Солженицына, разрешив ему жить на своей даче под Москвой, и написав открытое письмо Брежневув его защиту. За этим последовала отмена концертов и туров, остановка записей. В1974 году им были выданы выездные визы, в 1978 году они были лишены советского гражданства.

С 1974 года Ростропович стал одним из ведущих дирижёров Запада. В течение 17 сезонов он был бессменным дирижёром и художественным руководителем Национального симфонического оркестра в Вашингтоне, который под его руководством вошёл в число лучших оркестров Америки, и регулярным гостем Берлинской филармонии, Бостонского симфонического оркестра, Лондонского симфонического оркестра и Лондонской филармонии. Репертуар Ростроповича-виолончелиста включал наряду с классическими сочинениями более 140 современных произведений для виолончели, специально написанных для него и ему посвященных такими выдающимися композиторами ХХ века, как Сергей Прокофьев, Дмитрий Шостакович, Альфред Шнитке, Арам Хачатурян, Анри Дютийе, Оливье Мессиан и особенно Бенджамин Бриттен.

Источник: http://prazdnik-muz.ru/index3.html

– А в Москве мне никто не предлагал.

– Вы шутите?

– Не шучу. Но не в этом дело. А дело в том, что в Баку я родился. То есть, меня там родили. И там ко мне замечательное отношение. И они меня попросили, чтобы я им устроил фестиваль Шостаковича. Потому что Шостакович очень любил Баку. Он туда приезжал неоднократно. Больше того я вам могу сказать: его лучшие ученики – бакинцы Караев и Гаджиев. Я тоже одно время учился у Шостаковича вместе с Кариком Караевым, три года. В Баку Шостаковича любят, помнят, чтут.

– Вы будете дирижировать в Баку Государственным академическим симфоническим оркестром, который по-прежнему часто называют светлановским. Вы сами когда-то не раз выступали с ГАСО. Держит ли он прежнюю марку?

– Скажу абсолютно честно, что я думаю. У меня была парочка общих периодов с этим оркестром. Один – еще при Светланове. И другой период, недавний – в 2002 году, например, мы играли балет «Ромео и Джульетта» в Испании.

И тогда они еще не находились на светлановском уровне. Но сейчас оркестр очень повысился, с моей точки зрения. В ансамбле, в дисциплине – во всем. Так что для меня эта встреча очень приятна. Есть такие интуитивные тяги… Вот потянуло меня к этому оркестру. Мы замечательно репетируем.

– Мне бы хотелось поговорить на одну неприятную тему. У Иштвана Сабо есть фильм «Мнение сторон» о дирижере Фуртвенглере. После войны ему пытаются поставить в вину сотрудничество с Гитлером: «Почему вы не уехали?» И он объяснил: «Я не мог оставить мой народ без Бетховена». А мы остались без вас. В 74-м вас заставили уехать. В перестройку вы вернулись, это была отрада, но какой-то борзый журналист написал: «Что вообще значило бы на Западе имя Ростроповича без имени Солженицына?»

Ну, не знают они, что задолго до Солженицына у нас была великая плеяда: вы, Рихтер, Ойстрах, Гилельс, Коган. И вы перестали у нас играть. Ну кто он такой, этот журналист?.. А мы лишены большой моральной поддержки.

Я помню премьеру Второго виолончельного концерта Шостаковича в 1966 году. После такой крамолы все сидели в оцепенении и думали: выпустят нас из зала или сразу всех арестуют? Вы же отхлестали всех этими шостаковическими «бубличками» по морде, а там в первых рядах все министерство культуры сидело, весь ЦК КПСС, и все пришли чинно на премьеру Шостаковича… Вот что может музыка!

– Я ценю что вы сказали. Дело все очень просто. В 74-м нас не просто заставили уехать, но лишили гражданства. Я сдавал очень много экзаменов в своей жизни. На человечность. На человеческую совесть. Я очень верующий человек. И это был один из очень крупных первых экзаменов.

Я познакомился с Солженицыным, когда играл сольный концерт в Рязани. Тогда – это было еще при Хрущеве – он был на вершине абсолютной благодаря Твардовскому. Солженицын работал учителем в школе. И, когда я ехал в Рязань, мне все говорили: ты должен там встретиться с Солженицыным! Дали его адрес, я его и сейчас помню: проезд Яблочкова, дом 11.

Я сыграл концерт, и мне сказали, что Солженицын на нем был. Я подумал: не зашел после – может, ему не понравилось? Заеду-ка я к нему! И вот проезд Яблочкова, простой дом, первый этаж. Позвонил. Мне открыла очень пожилая женщина и встала в дверях: «Вы к кому?» «Я хотел бы повидаться с Александром Исаевичем». «Его нету, он уехал». «Жаль». «А что вам надо?» «Говорят, он вчера был на моем концерте…»

Вдруг ее отстраняет какая-то рука, и появляется бородатый Солженицын: «Зайдите, пожалуйста, я так счастлив, что вы пришли!» И мы с ним просидели довольно долго. Пару часов поговорили. И он мне сказал на прощанье: «Если я буду в Москве, я бы к вам пришел поговорить, если вы согласитесь, потому что у вас очень хороший русский язык».

Он действительно приходил ко мне пару раз в Москве. Потом я долго его не видел.

Однажды я встретил на улице Лидию Корнеевну Чуковскую: «А вы знаете, что Солженицын умирает? Он живет на 83-м километре Можайского шоссе абсолютно один, в маленьком неотапливаемом помещении. Если бы вы его навестили, он был бы счастлив».

На следующий день я к нему поехал. Была поздняя осень. Я искал его по участкам – это, если помните, были такие индивидуальные огороды, на которых нельзя было строить ничего, кроме сараев для инвентаря. На этих сараях висели замки, и когда я увидел один без замка – я понял, что он тут.

Он лежал под огромным количеством каких-то одеял, бушлатов. Спрашиваю: «Как ты себя чувствуешь-то?» «Да ничего! Я думаю, у меня прострел». А я знал, что у него рак…

У нас с Галей к тому времени была дача в Жуковке. При гараже мы построили маленькую квартирку, потому что я хотел пригласить жить туда одну ленинградскую семью. Я в Ленинграде был семь лет профессором, и мне как-то завкафедрой Бурлаков сказал: «Ты все-таки не знаешь, кто в тебя влюблен. Есть парень, который бредит тобой». Это был 14-летний мальчишка-виолончелист, который так переживал развод родителей, что пытался застрелиться, повредил позвоночник, жив остался, но у него отнялись ноги. Я тут же поехал к нему. Он лежал в комнате, где все стены были оклеены моими фотографиями. Я ему помог наладить жизнь.

Потом Галя настояла, чтобы я перестал мотаться в Ленинград два раза в месяц: «Оставь эти свои дурацкие дела, потому что ты уже плохо выглядишь. Ты подохнешь раньше времени, чего я совершенно не хочу!» Она сама поехала к ректору, сказала: «Слава к вам больше ездить не будет, иначе вы его в гроб уложите!» А этого мальчика с матерью и отчимом мы хотели перевезти к себе на дачу. Но его мать сказал: «Это не может быть, чтобы вы были такой хороший человек. Мы не можем так рисковать нашей жизнью». И они не поехали.

Так вот, возвращаясь к Солженицыну. Я ему тогда предложил: «Слушай, у тебя здесь холодно, а я на даче сделал маленькую квартирку с отоплением. Давай, переезжай ко мне! Если у тебя рак – помрешь, и тебе будет все равно, где тебя похоронят. А если у тебя прострел – то ты у меня вылечишься». И он на следующий день ко мне переехал. Я удивился, как мало у него, так сказать, скарба. Ватник какой-то, чайник старый.

Он у нас там начал жить, когда был еще в фаворе. Но к власти пришел Брежнев, и на Солженицына начались гонения. Его выгнали из рязанского Союза писателей. И мне было предложено, чтобы я его выгнал из своего дома. На что я ответил, что я даже мышА не выгоню в такую погоду.

А потом наступил момент, когда я понял, что его жизнь в опасности. И моя тоже. Мы очень долго говорили с Галей. И я сказал, что я должен написать письмо, в котором должен объяснить, что я думаю. Потому что я народный артист Советского Союза, лауреат Сталинской и Ленинской премий, Галя – ведущая певица Большого театра. И если что-нибудь случится с Солженицыным в нашем доме, вся вина падет на нас…

– Та история мне более-менее понятна. Но сейчас тоже не лучшее время морально. А вы нас опять покинули.

– Я покинул?! У меня здесь фонд помощи больным русским детям. Мы вакцинировали около трех миллионов детей в России. Это никто не сделал. Второе. У меня есть фонд помощи молодым музыкантам. Сорок ребят, которым я плачу стипендии.

– Я имею в виду, бросили нас как музыкант.

– Как музыкант я с ними занимаюсь.

– Но все ждут ваших концертов.

– Я играю там, где меня любят. Другого выхода у меня нет и не будет. Я играл концерт на 80-летие Солженицына в Большом зале консерватории, на следующий день сел в самолет и читаю в «Коммерсанте»: «Ростропович играет на уровне среднего студента». И я сказал Гале тут же, в самолете: «Знаешь что, я не хочу мешать нашим гениальным студентам».

– Ходят разговоры, что вы привезли сейчас с собой какое-то письмо Шостаковича, где он сам написал, какую программу надо исполнить в его столетие. И что якобы именно ее вы будете играть в Баку. Это правда?

– Первый фестиваль Шостаковича состоялся в Эдинбурге в 60-е годы, грандиозный. И Шостакович там был, и мы с Галей. И мне стало так обидно: а у нас?

Мы вернулись из Эдинбурга и сидели мы как-то вместе с Дмитрием Дмитриевичем. Я ему говорю, что хотел бы сделать его фестиваль в России. Он говорит: «Ну зачем, Слава, так стараться?» А я ему сказал: «Нет, я постараюсь».

Я выбрал Горький – у меня старая любовь к этому городу, к его людям. «Но, – говорю, – не знаю, какую программу там сделать». «А сколько концертов?» Я с неба цифру снял, потому что был несколько согрет ужином: «Шесть симфонических и пять камерных».

И через несколько дней (Ростропович берет с полу портфель, открывает его и достает листочки) он позвонил: «Слава, я вот тут думал-думал – и набросал…» Вот они, эти программы. И первый его фестиваль здесь – правда, не полностью по этой программе – состоялся в Нижнем Новгороде, тогда Горьком.

– По какому принципу он составил программу? По идее, по музыке?

– И не по идее, и не по музыке. Во-первых, он туда вставил все, что я играл из его сочинений. И мало кто знает, что по моей просьбе он сделал мне новую партитуру для Концерта Шумана, абсолютно гениальную.

– А в Москве вы никогда ее не играли?

– Нет, нет… А программы, написанные от руки Шостаковичем, я с собой беру в Баку, чтобы они могли их напечатать… Я же о них забыл!

Я когда приехал в Вашингтон (с 1977 по 1994 гг. Ростропович возглавлял Вашингтонский симфонический оркестр. – «ВМ».), я сложил свои ценности, в том числе рукописи и эти листочки с программами, и отдал в банк на хранение. Когда я через 17 лет закончил работу, стал забирать все материалы – и тут передо мной возникло ЭТО! Как будто он мне с того света что-то послал.

– В мире много играют Шостаковича?

– В мире? Много.

– А у нас?

– Не знаю.

– Мне кажется, мало. А столько еще интересной музыки его есть малоизвестной. Я люблю, например, к вахтанговскому спектаклю «Гамлет»…

– Я сейчас скажу вещь, которую я прошу напечатать. Примерно полгода назад я купил в парижском киоске музыкальный журнал. Купил его, потому что на обложке была фотография Шостаковича и какая-то французская надпись. Пришел домой, разобрался. Там было написано: «Шостакович – это Бетховен наших дней». У нас так никто о нем не написал. Зато у нас, мне сказали, была какая-то статья о Шостаковиче, где было написано: хорошо, что ЮНЕСКО не отмечает его столетие, он этого не заслуживает…

– Про какое сочинение Шостаковича ни читаешь – все одно и то же написано: автобиографично.

– Шостакович был человек невероятной тонкости. И я вам скажу сейчас очень страшную вещь. Зная хорошо и Прокофьева, и Шостаковича, я сейчас пришел к такому выводу. Когда Господь делает для человека трудную, и даже трагическую жизнь, если это гениальный талант, это помогает ему выразить свои эмоции, лежавшие в глубине.

Если бы у Шостаковича была счастливая жизнь, не было бы сопротивления тому, что его угнетало. Его угнетала власть. Угнетала система. И, чтобы на это ответить, он должен свои переживания выразить в музыке со страшной силой. Это была для него единственно возможная форма ответа. Как и для Прокофьева. Так что он не мог не сочинять музыку.

Мы когда гуляли с ним по Жуковке, он разговаривает-разговаривает, а потом идет и так немножко наверх на небо смотрит. И я уже знаю, что он сочиняет.

Он за роялем никогда не сидел. Он приходил домой, садился за письменный стол и записывал. У него был маленький такой стол, а под стеклом на столе лежали фотографии. И самая большая, центральная, была очень страшная фотография Мусоргского – черные глаза, черные подглазья….

Я ему сказал: «Дмитрий Дмитриевич, а у вас тут под стеклом не нашлось места для Бетховена? Или для Баха?»

Он очень взволновался: «Слава, я смотрю в глаза Мусоргского – и это помогло мне так много моих сочинений выбросить в корзину!» Он боготворил Мусоргского.

Я ему сказал как-то: «Вы тратите такое количество сил на восстановление идей Мусоргского в оркестровке! Вы за это время могли бы сами столько сочинить!» «Слава, это такой гений, я хочу восстановить все его детали, которые Римский-Корсаков изменил, и нельзя сказать, чтобы сделал лучше!» Он вернул все, что сам Мусоргский написал.

– Мстислав Леопольдович, вы не видели «Леди Макбет Мценского уезда» в московском «Геликоне»?

– Нет, не видел.

– Но я это к тому, что режиссер «Геликона» Дмитрий Бертман носится с идеей, чтобы вы продирижировали у них «Бориса Годунова», он будет ставить как раз в редакции Шостаковича.

– Нет, оперных планов у меня сейчас нет никаких. Но я хочу воспользоваться случаем и сказать, что я Бертмана очень люблю. Я имел удовольствие сделать с ним в Эвиане на моем фестивале «Летучую мышь» Штрауса. Я получил огромное удовольствие! И жду, жду, когда он наконец переедет в новый настоящий театр.

– Мстислав Леопольдович, что стоит за желанием композитора вставить в сочинение свою монограмму в виде звуков? Вот у Шостаковича DSCH, у Баха – ВАСH, такие неблагозвучные сочетания.

– Как неблагозвучные? (Поет.)

– Смешно было бы приписывать монограмме мистическое значение. Это такая ехидная метка? Чиновники же не понимают такие тонкости.

– По поводу зашифровок скажу вот что. Когда он в 1959 году написал Первый виолончельный концерт, я об этом узнал из его интервью газете «Советская культура». Это я-то, будучи с ним хорошо знаком! Правда, там было кое-что, что давало мне надежду, что это все-таки для меня написано – в интервью он говорил: «Я был вдохновлен Симфонией-концертом Прокофьева». Шостакович это сочинение о-бо-жал. Он ходил на все случаи, когда я его играл. Поэтому была надежда – ведь Симфонию-концерт Прокофьев все-таки мне посвятил…

Я ждал, я не просто волновался – я так страдал! Я был близок к самоубийству! Конечно, мне не хватало нахальства позвонить Шостаковичу и спросить: неужели вы написали виолончельный Концерт? А он ко мне не обращался – значит, нашел другого виолончелиста?..

Через много дней я получил от него открытку: «Слава, я для вас закончил концерт и хотел бы вам его показать».

И вот тогда я с пианистом Александром Дедюхиным приехал к нему в Ленинград, в квартиру его сестры Софьи в центре города. Когда он мне на пианино проиграл этот Концерт, я настолько обалдел, что стоял и молчал. А он спрашивал: «Слава, ну скажите, вам нравится мое сочинение или не нравится? Нет, только правду скажите!» – Он ко мне стал приставать, как склеротик. Я ему говорю: «Что вы ко мне пристали?!» «Я бы хотел только знать, понравился или нет? Если вам действительно понравилось, я прошу у вас разрешения посвятить его вам!»

Он только один был такой композитор во всей моей жизни- а я сыграл более 230-ти премьер сочинений, мне посвященных.

И я потом, воодушевленный до безумия, поехал заниматься. Это было ночью 1-го августа. 2-го я занимался на виолончели 10 часов – в филармонию ходил. 3-го – 10 часов, 4-го и 5-го – по 5 часов. Выучил за 4 дня. И позвонил ему: «Я хочу вам сыграть ваш Концерт!» «Приезжайте в Комарово!»

Мы с Дедюхиным приехали, я достал виолончель. Шостакович говорит: «Слава, подождите минуточку, я сейчас принесу пульт!»

И тут прозвучало одно слово, самое дорогое из произнесенных мною за всю жизнь: «НЕ НУЖНО!» Потому что я все знал наизусть!

Я сыграл Концерт, и он тут же позвонил своему другу Гликману: «Приезжайте ко мне скорей, тут Слава такое натворил!» А тот отвечает: «Я могу только через час» – потому что в Комарово надо было на поезде добираться.

А мы тем временем пошли на веранду, открыли поллитра, и – пополам. И Шостакович даже через окно выбросил бутылку… Гликман приехал через час, к тому времени полбутылки водки хорошо всосались. Я находился в восторге от того, что произошло, Шостакович тоже опьянел. А Гликман был абсолютно трезвый. Я вам должен сказать, что я играл только часть из Концерта Шостаковича. Остальное я почему-то играл из Концерта Сен-Санса. Гликман немножко обалдел… Вот так все это происходило у Шостаковича.

Для чего я это все рассказываю? Чтобы показать, как хорошо я знал этот Концерт Шостаковича! И вот прошло много времени. И Дмитрий Дмитриевич вдруг меня спрашивает (шепотом): «А вы нашли в Концерте что-нибудь о Сталине?» «А там что-нибудь есть??» «Есть, есть!» Я минут двадцать сидел в раздумье, зная каждую ноту этого Концерта. И не нашел.

А там в финале есть… (поет разные голоса) виолончель… оркестр… И на эту фактуру легко накладывается: «Где же ты моя Сулико?»!!! Все это я к тому, что зашифровка его в какой-то степени увлекала.

В самом гениальном квартете Шостаковича – Восьмом – тоже его монограмма звучит. Это трагический квартет, он его посвятил жертвам фашизма в Дюссельдорфе. Он сразу позвал меня его послушать: «Слава, у меня был первая репетиция, я специально записал для вас на пленку!» Я послушал и расплакался. Он тоже. И говорит: «Слава, наконец есть одно сочинение, которое я бы хотел, чтобы сыграли на моей панихиде». Сочинение, посвященное ЖЕРТВАМ ФАШИЗМА!

… Нет, если бы он был счастлив, он не брал бы из своего сердца самое дорогое, чтобы отстоять себя. Я это видел у многих, у многих людей. Когда их начинали критиковать, они все равно оставались сами собой и доказывали то, что хотели доказать. Некоторые, к сожалению, слишком поздно.

У Ван-Гога был брат, который его обманывал и говорил, принося краски: «Мне удалось продать твою картину, и я купил тебе на эти деньги краски». А на самом деле ни одна картина не была продана. Если бы Ван-Гог мог знать, что сейчас его картины в Японии продают за 55 миллионов долларов…

Поэтому не надо обижаться, когда тебя ругают. Я все равно самый счастливый человек на земле. Я знаю таких людей, которых мне просто Господь послал. Я не боюсь смерти ни капли. Я знаю, что они меня там ждут. Я даже знаю, что на одном облаке там уже стоит бутылочка…

– Мстислав Леопольдович, вы не играете на барочной виолончели?

– Нет. Знаете почему? Во Втором концерте Шостаковича есть каденция, очень трудная – для двух валторн (поет). И Шостакович серьезно так мне говорит в перерыве на репетиции: «Слава, неужели я не доживу до того момента, когда люди изобретут настоящую валторну, которая не будет киксовать?!»

А я вот думаю: через сто лет, когда уже будет создана блистательная валторна, какой-нибудь тип все-таки скажет: «Надо вернуть ту валторну, которая была при жизни Шостаковича!»

– Есть совсем неизвестные сочинения Шостаковича. Например, юношеское сочинение – марш памяти Шингарева и Кокошкина, министров Временного правительства, расстрелянных в 1918 году. Они так и пропали, эти вещи?

– Я думаю, все существует. Я видел целый ряд манускриптов, они уже появляются на свет. Сейчас в России выходит огромное его издание – больше ста томов.

– А можете ли вы какого-то ныне живущего композитора поставить рядом с Шостаковичем?

– Ну, есть замечательные композиторы. Пендерецкий, например. Но, с моей точки зрения, есть один французский композитор – Анри Дютийе, который еще откроется. Гениальный. Он на самой вершине.

Вообще в ХХ веке для меня существуют три самых гениальных композитора. Это Шостакович, Прокофьев и Бриттен.

Шостакович меня как-то спросил: «Слава, как вы думаете, я завидую какому-нибудь композитору?» «Нет вам никакого смысла кому-либо завидовать!» Но в «Военном реквиеме» Бриттена, в «Agnus Dei», есть пять нот, о которых Шостакович говорил, что он жалеет, что не он нашел эти пять нот… А дружбу между ними – это я устраивал!..

– Каковы сейчас ваши маршруты?

– В Баку концерты с ГАСО 20 и 22 февраля. 27-го я там объявляю, что за 2 месяца мой фонд проведет вакцинацию 2 миллионов азербайджанских детей – такой масштаб всегда. 28-го я оттуда уезжаю. А 1-го улетаю в Рим, там фестиваль Шостаковича. Потом Мадрид –концерт с оркестром Санта-Чечилия. Потом поездка в Америку – там у меня большой фестиваль Шостаковича в Сан-Франциско.

Очень большой фестиваль идет у меня в Вашингтоне, в Нью-Йорке – в Линкольн-центре. Я уже делал фестиваль Шостаковича в Лондоне, гигантский. За два месяца продирижировал все его 15 симфоний и много других сочинений.

– И все-таки: 25 сентября, в день рождения Шостаковича, вы Москве выступите?

– Да, в Большом зале консерватории с Госоркестром. Будут Первый скрипичный концерт (солист Виктор Третьяков) и Восьмая симфония.

Источник: https://www.classicalmusicnews.ru/interview/mstislav-rostropovich-interview-2006/

Источник: https://vk.com/music_911?w=wall-99339872_49885

— А есть самая лучшая в мире виолончель?

— Есть. Я с ней встретился в 1956 году в Америке. По-моему, я был третьим советским артистом, появившимся там после революции. До меня туда забирались лишь Ойстрах и Гилельс. Я играл в Нью-Йорке, в небольшом зале, знали меня мало, было немного народу, зато все виолончелисты Нью-Йорка пришли на этот концерт, а потом — за кулисы. И пришел с ними один милый человек, Джером Ворбург, банкир и страшный любитель виолончельной музыки. И вот он спросил: «Слава, а хочешь взглянуть на Страдивари „Дюпор“?» И тут меня затрясло. Дело в том, что все великие инструменты имеют имена. Обычно это имена великих музыкантов, которым они принадлежали. Есть Страдивари «Дизаи», Страдивари «Сарасате» или Гварнери «Паганини» и так далее. Так Страдивари «Дюпор» — величайшая виолончель, которая когда-либо существовала. А Дюпор — классик виолончельной музыки, я его этюды играл еще в Москве, на них все учатся. Однажды Дюпор играл в Тюильри императору Наполеону. И Наполеону так понравилось, что он пришел за кулисы и говорит Дюпору: «Дайте-ка мне вашу виолончель, хочу попробовать сам». Взял, уселся, и тут раздался истошный крик Дюпора. Дело в том, что у Наполеона на сапогах были шпоры. Но оказалось, что поздно. Одной шпорой он уже процарапал виолончель. Вот эту легендарную вещь с царапиной Наполеона мне и предлагалось посмотреть.

Ночь я не спал. Я думал об этой виолончели. Я понимал, что поскольку никогда не буду ею обладать, думал, может, не стоит и встречаться, но соблазн был велик, человек слаб. Наутро я отправился на свидание с ней. И вот мне ее показали. И я попросил разрешения до нее дотронуться. И мне разрешили, а жена Ворбурга сделала полароидный снимок этого касания. Я коснулся мифа. И повез в Москву снимок-доказательство. Ну, это примерно как если бы поклонник итальянского кино из города Копейска продемонстрировал приятелям снимок, на котором он обнимает Софии Лорен. В те-то годы.

Его вышибли из Москвы 26 мая 1974 года. Вышвырнули, все отобрав на таможне. «Но это же мои награды», — мямлил он таможеннику, сгребавшему конкурсные медали, значок лауреата Сталинской премии. «Это, гражданин Ростропович, — отвечал ему таможенник, — награды не ваши, это награды государственные». — «Но тут же международные награды, и они не из латуни, из золота». — «А это не награды, это ценные металлы, которые вы хотите вывезти за границу!» Ему оставили только собаку Кузю. Поскольку был не из драгоценных металлов, да еще и пришлось бы государству здоровенного Кузю кормить.

Вдвоем с Кузей они оказались за границей. В Англии. Куда въехать с собакой дело нешуточное. И бедного Кузьму, избалованного, роскошного, родоначальника всех московских ньюфаундлендов, сразу схватили и бросили за решетку. В карантин. На полгода. И несчастному хозяину, самому оставшемуся без гроша, ничего не оставалось, как своего страдальца навещать и носить ему передачи.

А денег действительно не было ни гроша, не было ни одного контракта, все контракты подписываются заранее, а значит, ни единого способа денег заработать.

Но у него, вы уже помните, были друзья. И он начал с того, с чего начинал всякий советский человек на новом месте. Он начал занимать у друзей деньги. Разрушительный путь, и многие, ступившие на него, так с пути этого и не сошли. «Но вдруг мне позвонил дядя Марк, Марк Шагал, и говорит: „10 сентября открывается моя мозаика в Первом американском банке в Чикаго. Не смог бы ты сыграть на этом открытии Баха?“ Суди сам, я же не мог отказать дяде Марку?»

Действительно. Так он прилетел в Чикаго, зашел в гостиничный номер, услышал телефонный звонок, взял трубку, и женский голос сказал ему: «Слава, может быть, вы меня не вспомните, я вдова Джерри Ворбурга. Он умер два года назад и перед смертью сказал: „Предложи нашу виолончель Ростроповичу.

Если он ее не купит, пусть она навсегда останется в нашей семье“. Я знаю, купить ее вы не можете, но звоню, выполняя последнюю волю мужа».

Паузы не было, хотя она предполагалась. Ростропович ответил мгновенно, покрываясь мурашками от наглости произносимого: «У вас единственный шанс безукоризненно выполнить волю вашего покойного мужа — немедленно прислать мне эту виолончель». Вот теперь пауза. Вдова Ворбург глубоко вздохнула: «Хорошо, я сейчас посмотрю расписание самолетов и, если успею, пришлю ее вам».

В Америке все просто. Перед самым началом концерта распахнулась дверь, за ней стоял человек, держа в руках Страдивари «Дюпор». Не изменившись в лице, Мстислав Леопольдович недрогнувшей рукою взял за горло материализовавшееся сокровище, обнаружив одновременно, что струны на нем не те, к каким он привык, но переставлять их не было уже времени, он взял за горло свою новую партнершу и на подгибающихся ногах отправился играть.

— В маленьком зале, у камина, я играл третью сюиту Баха, все плыло у меня слегка перед глазами, в руках моих пела моя виолончель…

— Как первая брачная ночь? С королевой фей? А как же расплата?

— А у меня был друг, Пауль Сахер, в Швейцарии. Я поехал к нему на другой же день и сказал: «Ты можешь составить счастье моей жизни?» И рассказал ему все. Он спросил: «Сколько тебе надо?» И тут же выписал чек. А вообще оформлена была покупка за один доллар. Так принято, когда продается вещь, не имеющая цены. И даже те бешеные деньги, которые я заплатил, — ничто, этот инструмент — достояние человечества. А я на нем играю.

Источник: http://www.izbrannoe.com/news/lyudi/mstislav-rostropovich-o-samoy-luchshey-v-mire-violoncheli/

А он, сообразительный малыш, уже знает, чего делать: жует конфету, берет мою скрипку, ставит ее, как виолончель, между ног и начинает играть мой урок. А я представляю, как родители удовлетворенно переглядываются, услышав мои быстрые пассажи.

И ведь он выучил весь мой репертуар, он даже концерт Мендельсона играл, причем свободно, все сложные технические вещи. Он играл так, что наш папа, профессор консерватории, так никогда и не догадался, что все это играю не я и вообще не скрипач.

Хотя лентяй он при этом был порядочный и предпочитал делать лишь те вещи, которые ему нравились, а нравилось ему делать бог знает что. Ему было лет, наверное, десять, когда он, влезши на табурет, а это была его собственная табуреточка, с подрезанными ножками, чтобы ему удобней было играть, маленькому, стал на этом табурете делать ласточку, то есть весь растопырился и качается. А я как раз вхожу. И вижу: он стоит в этой своей дурацкой ласточке, и качается, и смотрит на меня, и начинает падать, потому что табуретка под ним поехала. И он шлепнулся, и закричал, и заплакал, а он очень сдержанный, никогда он от боли не плакал, но сейчас плакал, потому что, оказывается, руку сломал. Две косточки у основания кисти — пополам, я беру его руку, а она вот так висит на коже, ступенькой. Тут и я заорала. И какая рука! Смычковая, правая!

Довоенные годы, семья музыкантов, музыкой защищенная от жизни, талантливый ребенок, чье будущее выстраивается само собой, но он мимоходом ломает себе руку и… другая судьба. Больница, гипс, месяц в гипсе, снимают и видят, что сломанные эти косточки срослись ступенечкой, как их сложили замечательные доктора, так они и срослись, и двигаться больше не могут. Увы, конец вам, Мстислав Леопольдович, как виолончелисту. Советская медицина тут бессильна. Нет, вот парафин, массаж, гимнастика, со временем кисть будет даже шевелиться, но это, увы, все, что мы можем. Не надо делать ласточек на табуреточках. На музыке ставим крест.

Отчаяние родителей, угрюмость пострадавшего. Сопротивление материала.

И тут он ушел в себя. Буквально. Ото всех. Он сидел и часами развивал эту руку. Он выходил из себя, когда его пытались от этого занятия отвлечь, он топал на отвлекающих ногами. А ведь достаточно было взглянуть на эту искривленную лапку, чтобы понять: никогда не удастся взять ею смычок так, как положено. А он кричал: не мешайте! Мне надо заниматься, а она не работает!!! Он взял судьбу в свою руку. И он поворачивал ее миллиметр за миллиметром, и вы знаете, вдруг однажды он ухватил ею смычок. Да, не так, как положено, но! И еще пуще набросился на эту калеку и терзал ее, добиваясь, чтобы смычок поплыл в ней с нужным нажимом в любой его части.

Я слышал и прежде, что весь успех Ростроповича в его особой технике, которую он изобрел, чтобы всех победить. Смотрите: шпиль, которым обычно виолончель упирается в пол под углом, у него повернут и поставлен вертикально, от чего инструмент ложится удобней, а заметили вы, как он держит смычок? Обычному музыканту и руку-то не вывернуть эдаким манером. А он как-то вот так выворачивает, и уникальный получается звук. И многие наповорачивали свои шпили, многие в отчаянии выкручивали себе руки, надеясь играть, как он. А!

В очередной приезд его я после первых же фраз кинулся на оторопевшего Маэстро, вцепился в его несчастную правую руку, требуя показать.

Он снисходительно закатал рубашку и устрашающе подвигал до сих пор торчащими ступенькой косточками, как рычагами.

Знают ли неистовые последователи, что спрятано у Мстислава Леопольдовича под манжетой?

— Да-да, меня не раз просили научить так же держать руку. Я отвечал: такую возможность вы уже упустили. Для этого вам следовало не просто руку сломать, но жить при этом в Советском Союзе в период окончательной победы социализма.

Источник: http://izbrannoe.com/news/lyudi/sekret-osoboy-tekhniki-rostropovicha/

• Ligety sonata for cello solo (played by Grisha Geles).
• J.S. Bach 2-nd suite for cello solo (plyed by Adi Shmidt).

Все, что случилось в 1993 году в Москве, было логическим завершением противостояния между демократией и — не хочу произносить дурных слов — но назвать ее противников оппозицией было бы слишком мягко. Это просто убийцы, для которых превыше всего собственная власть.

Мне говорят: ты музыкант, куда ты лезешь? Я лезу только потому, что хочу, чтобы мы все хорошо жили. У меня нет никаких личных проблем, кроме одной — жизнь России.

Конечно, я оптимист и, безусловно, верю в замечательное будущее России, но ведь эти люди, что мешали реформам, они никуда не денутся. Они обязательно полезут во все органы власти. Самое опасное, что, когда они лезут, они подкрашиваются. А потом невидимая паутина склеивает их, они объединяются и становятся монолитной силой.

После 16 лет жизни на Западе, перед первой поездкой в Россию, меня попросили зайти в советское посольство в Вашингтоне. Я позвонил в дверь, оттуда высунулась суровая физиономия и спросила: «Вот ю вонт?» Я сказал, что ничего не хочу, меня попросили прийти, я пришел. На что услышал: пройдемте. Я не из боязливых, но мне опять стало жутко. Вот чтобы не было жутко России — мечта моей жизни до остатка дней.

Точка опоры. Я вам скажу такую вещь: все жизненные ценности в нашей стране были опошлены. Моя жена Галина Вишневская пела когда-то цикл Шостаковича на стихи Саши Черного. Одно сочинение ей запретили исполнять. Крамола была в словах: «Трудно, братцы, наши дети будут жить вольготней нас». Нельзя закрывать глаза на то, что, пока мы живы, счастье достигается с трудом. Во имя утопического будущего мы недоедали, отказывали себе во всем. Единственное, что может сегодня утешить: мы трудно живем уже не ради мифа, а действительно ради того, чтобы наши дети вздохнули.

Свобода и собственность. Мы стали свободными, а это ощущение важно не только для интеллектуальной элиты. Человек пользуется свободой по мере надобности. Я часто бывал в деревнях. У меня там масса друзей.

У крестьян отношение к земле, вероятно, схоже с моим к виолончели. Им так же важна свобода — делать с нею то, что они хотят, зная, что никто их землю не отберет. Мне, может быть, не нужна такая свобода, как философу или литератору, испытывающим потребность все анализировать и критиковать. Есть таланты с позитивным зарядом, а есть — ​с негативным. Таланту с негативным ощущением остро нужна свобода слова. Но она должна быть ограничена, как повсюду в цивилизованном мире, запретом на пропаганду расовой ненависти и насилия. Кровопролитие должно быть остановлено законом.

Всем без исключения должна быть гарантирована свобода передвижения. Я как-то пошутил, что 75 лет советские артисты были похожи на птичек, которым разрешалось петь только на одном дереве. Люди, делающие добро, свободны сеять его по всему миру.

Шнитке. Шостакович. Сославшись на суждение Альфреда Шнитке о том, что музыка способна первой уловить новизну в воздухе, которую обычное ухо услышать еще не в состоянии, я спросила:

— Что подсказывает нам современная музыка, в частности самого Шнитке, Шестую симфонию которого дирижер впервые исполнил в Москве с Вашингтонским симфоническим оркестром?

— Да, эта музыка проникает в такие дали, которые я могу понять только интуитивно. Существует музыка звучащая и так называемая незвучащая. Например, 15-я октава фа диез дает настолько высокий неслышимый звук, что сила его колебания способна убить лягушку. И в жизни, помимо слышимой, есть неслышимая музыка, она будто окутывает нас. В этом смысле в Шестой симфонии огромное количество пауз, они делают музыку как бы рваной, но она обладает невероятной магнетической силой. Я был потрясен тишиной, которая стояла в Большом зале консерватории во время ее исполнения. Шнитке — гениальный композитор.

— А что означает для вас Шостакович, которого вы, по сути, открыли Америке?

— Это колосс бетховенского масштаба. Вся его жизнь — как будто исполнение молитвы старцев Оптиной пустыни: «Дай нам поверить в то, что все, что ни произойдет со мной, предначертано Тобой».

Его так били, так изничтожали, а гений его от этого только креп, и он отвечал на все своей музыкой — от имени народа, нации, может быть, всего человечества. Его музыка — ​эмоциональная летопись всей нашей жизни. Я очень люблю, например, его Одиннадцатую симфонию, «1905 год». С одной стороны, революция, бурлящий народ, но на самом деле в этой музыке сказано: любая революция — ​это кровь и жертвы.

Музыкальные предпочтения. Я их умышленно в себе не культивирую. Дирижер, в отличие от композитора, не может себе этого позволить. Допустим, Прокофьев с особой любовью и уважением относился к Чайковскому. Шостакович обожал Малера, а к Чайковскому был, скорее, равнодушен. У каждого композитора есть свой стиль.

В свое время я занимался композицией, у меня есть два фортепьянных концерта, но я бросил это хозяйство. Почему? В 1945 году, скажем, была премьера Пятой симфонии Прокофьева. Как и все студенты, я ходил на репетиции, потрясенный, уходил с мыслью, что я должен написать симфонию. Всю ночь сочиняю. Наутро смотрю: что-то очень похожее на Прокофьева, но много хуже.

Если бы я не играл гениальные сочинения, может быть, исполнял бы что-то свое. А так я позволяю себе лишь в течение трех минут мучить публику собственной юмореской для виолончели.

Слушатель. Разница между слушателем в России и на Западе такая же, как между нашим народом и всеми остальными. В этой системе — называйте ее фашистской, коммунистической, как хотите, — ​появлялись такие колоссы, которые (Шостакович — ​через музыку, Солженицын — ​через слово, Сахаров — ​через совесть и дух) шли против тоталитарной машины, заведомо зная, что должны проиграть, а в результате выигрывали. Я думаю, эта система предопределила и чуткость к восприятию музыки. В мою бытность люди шли на концерт, как в храм. На Западе много людей, посвятивших себя музыке, но в этом увлечении есть элемент лоска, лоска элиты. Приятная часть жизни, не более.

Благотворительность. Да, я действительно даю много благотворительных концертов. Объяснение такое: в каждой стране, где я играю, я плачу налоги. Благотворительные концерты — это мой налог Богу. Когда меня выслали из страны, а до этого за четыре года так обломали, что я ни на что не надеялся, мы приехали на Запад без копейки денег. И вдруг началась моя вторая жизнь. Было неожиданно и радостно, что меня слушают, ко мне хорошо относятся, я безбедно существую. Этой неожиданной радостью надо уметь делиться, иначе она будет неполной. Чтобы даже не Богу, а собственной душе было угодно.

Беседовала Ольга Мартыненко для «Новой газеты»

Источник: https://novayagazeta.ru/articles/2018/03/30/75997-mstislav-rostropovich-v-moyu-bytnost-lyudi-shli-na-kontsert-kak-v-hram

В июле будущего года в Петербурге Мстислав Ростропович
намерен дирижировать уникальным оркестром

— Прокофьев называл виолончель сумасшедшим инструментом. Вы согласны с этим определением?
— Возможно, он имел в виду, что это инструмент сумасшедшей красоты, по звуку самый близкий к человеческому голосу. Причем вмещает весь диапазон, от баса до колоратурного сопрано. В семь месяцев родители сфотографировали меня, положив в футляр виолончели, — словно предвидели мое «помешательство». Тридцать с лишним лет аккомпанируя Вишневской на рояле, я приблизился к ощущению человеческого голоса, что для виолончелиста очень важно. Стараюсь набирать дыхание как певец — это доступно инструменту тоже. С другой стороны, через дирижерство прикасаюсь к огромному пласту музыки — все-таки для оркестра ее написано несравненно больше, чем для виолончели.

— Помнится, вы утверждали, что на виолончели можно сыграть все.
— Не совсем так. Виолончель может выразить все. Но не сыграть. Возможности ее, как и любого струнного инструмента, ограничены. Как раз игра на фортепьяно для Вишневской дарит мне гармонию вертикального совпадения многих звуков — а виолончель, в основном, одноголосна.

— Сегодня композиторы много пишут для виолончели?
— Интерес к ней не ослабевает. У меня в портфеле произведения англичанина Колина Мэтьюза, шотландца Джеймса Макмиллана, чей дар близок к гениальному. К моему 70-летию обещала написать концерт для виолончели в сопровождении хора замечательная София Губайдулина. Любимы и ценимы мною два композитора, живущих в Петербурге, — Галина Уствольская, которую мир мало знает и оттого теряет (стремлюсь своими концертами восполнить пробел), и великий талант Александр Кнайфель. Его «Восьмая глава», написанная по библейским мотивам для виолончели и четырех хоров, — самое длинное сочинение, которое я играл в своей жизни. Премьера в кафедральном соборе Вашингтона в присутствии четырех тысяч слушателей прошла с триумфом. Сейчас работаю с партитурой другой его вещи, которая востребует меня в трех ипостасях — как пианиста, дирижера и виолончелиста.

— Что такое Всемирный конгресс виолончелистов: чествование, действо для избранных, праздник для всех?
— Прежде всего праздник музыки. Восемь лет назад состоялся первый такой конгресс в США, организованный одним из университетов. Поначалу я скептически к нему относился. Но погрузившись в его атмосферу, проникся надеждой устроить нечто подобное в России, в Петербурге, в пору белых ночей. Созвать всех подданных Виолончели, от мала до велика. У нас будет секция педагогики, с обсуждением репертуара и методики преподавания, — но не абстрактным. Мы приглашаем и прослушиваем юных виолончелистов, начиная с четырех лет, которые обучаются по системе Сузуки. Будет секция, объединяющая виолончелистов из оркестра. Один день посвятим нетрадиционному использованию виолончели: музыка в стиле кантри, потрясающие джазовые импровизации, игра на электровиолончели; другой — великим виолончелистам ХХ века.

— Ваш отец брал уроки у Пабло Казальса. Теперь вы возвращаете долги?
— Есть столпы виолончельного искусства, начиная именно с Казальса. С ним я встречался в разных странах, наверное, пять или шесть раз. К сожалению, уже ушли от нас блестящие представители французской школы: Поль Тортелье, Морис Жендрон, Андрэ Наварра, Пьер Фурье… Это плеяда, которая сделала наш инструмент любимым. Известные виолончелисты дадут концерты в память о своих учителях, мы покажем фильм о мастер-классе, который вел Казальс.

Параллельно устраиваем выставку инструментов — не только старинных. Новые формы очень меня увлекают, к примеру электронная виолончель «для занятий». Она вмещается в маленький чемоданчик, который можно взять в отпуск, в деловую поездку. Представьте, размер настоящий, но корпуса нет (потому и компактна): гриф, подгрифник, который держит струну, плюс маленький amplifier — усилитель. Достаешь, раскладываешь и на этой струне играешь, регулируя громкость.

— У вас два великолепных инструмента — Страдивари и Сториони. На каком из них предпочитаете играть?
— Сториони это жена, с которой я уже более 30 лет, взял ее еще из Москвы и не расстаюсь. А любовницей я считаю знаменитый инструмент Страдивариуса. Он был заказан примерно в 1709 году неким врачом из Лиона, который хотел иметь лучший в мире инструмент. Мастер ответил: «Не гарантирую, но попробую — у меня есть замечательное дерево». Когда доктор приехал в 1711 году, Страдивариус сказал ему: готово, причем назвал ошеломительную сумму. Заказчик, сыграв на инструменте, заплатил вдвое больше… Затем эта виолончель была на аукционе продана за 30 тысяч золотых франков, попала в руки виолончелиста и композитора Дюпора. После одного из концертов в Тюильри на ней пожелал сыграть Наполеон Бонапарт. Дюпор не мог ослушаться императора, тот сел с виолончелью, музыкант вскрикнул, но — поздно: шпорой от сапога Наполеон сделал большую царапину на боковине инструмента. Она видна до сих пор.

— В Петербург вы прибыли с верной женой или с поцарапанной любовницей?
— С женой. Понимаете, любовница должна быть красивее жены, если это возможно. В жизни я не имею любовницы: не могу найти женщины красивее Вишневской. А виолончель Страдивари—Дюпора, надо признать, красивее, чем моя жена… Поэтому иногда с ней езжу, когда играю Баха и музыку лирического плана.

(Вишневская: — Любовницу-виолончель я стерплю…)

— Венчает программу конгресса гала-концерт двухсот солистов под вашим управлением. В чем музыкальный смысл этой грандиозной акции?
— Если виолончель имеет такой великий диапазон, оркестр виолончелей звучит просто волшебно. Ничего более красивого в музыке не существует. Композиторы это знают; есть масса переложений, оригинальных сочинений, например, знаменитый гимн Давыдова, профессора Петербургской консерватории, для виолончелей с прибавлением контрабасов и литавр. Их надо играть!

— Вы и в советское время занимались организацией фестивалей, больших музыкальных празднеств. У Ростроповича, говоря по-современному, повадки «акулы шоу-бизнеса»…
— Фестивали устраиваются в разных сферах деятельности. Это приподнимает саму профессию, привлекает к ней общественное внимание. Россия заслужила такие музыкальные смотрины. Участники, скажем, из Мексики вживую сыграют нам произведения композиторов своей страны. Всюду существуют клубы либо общества виолончелистов — например, в Китае, откуда непременно приедет делегация. Будет представлено огромное виолончельное общество Нью-Йорка, я имею честь быть его почетным президентом. Не исключено присутствие самых высоких гостей. Принц Чарльз учился игре на виолончели. Японский император и сейчас играет. Президент международного банка реконструкции и развития Джеймс Вульфенсон — тоже; разумеется как любитель.

— Тем не менее ваши американские помощники озабочены проблемой «raise money» — сбора спонсорских средств.
— Они уже нашли две трети от искомой суммы. Но немного обижаются, что деньги собраны только за океаном: неужели русские не заинтересованы в конгрессе? Какую-то лепту мы должны внести. Я призову влиятельных людей, которые любят виолончель, помочь в этом деле.

— Таких поклонников виолончели в России наверняка меньше, чем любителей тенниса, президентской игры…
— Любя президента, я попрошу его сказать, что он любит виолончель.

Беседовал Аркадий Соснов.

Журнал "Огонёк" №34 от 26.08.1996, стр. 13