Если вернуться в этот дальний 92-ой год, то понимаешь, что 30 лет это огромный срок не только в жизни человека или музыканта, но и вообще. Все те музыканты, лауреаты и те, кто принимал участие, они все на виду, так что если я начну сейчас вспоминать, то назову вам два-три десятка имён, которые сейчас реализовали себя в жизни. В целом, было очень нервно, значимо и ответственно, что в то же время не отменяло прекрасного настроения.

Та закалка, которую я получил на том конкурсе, безусловно, помогла мне в дальнейшем. То, как мы готовились, как полгода оттачивали каждую ноту своей программы, помогло мне на следующий год, когда начались первые концерты, появилась благотворительная программа «Новые имена» в поддержку молодых талантов, где мы начали гастролировать, дальше последовала консерватория и другие конкурсы.

Так что, для меня это был трамплин в большую концертную жизнь»

− поделился воспоминаниями Борис Андрианов.

«Музыкант – это продукт, такой же товар, которым торгуют, как и любой другой вещью. Человек, который продаёт этого музыканта, должен понимать, что он продаёт то, что не только хорошо играет, но и хорошо выглядит, на которого придёт много человек, потому что у него много подписчиков в социальной сети.

Надо идти в ногу со временем и использовать все эти возможности. Ты можешь быть каким-нибудь блогером, играть на виолончели плохо, играть каждый день одну ноту, но у тебя будет миллион подписчиков, тебя будут все знать, а ты будешь потом зарабатывать на рекламе.

Искусство может быть любым. Даже в таком простом понимании, почему нет? Также как и скрежет ногтями по столу кто-то может посчитать бредом, а кто-то будет что-то в этом находить, так что я хочу пожелать молодым музыкантам и исполнителям быть открытыми ко всему и экспериментировать во всём»,

− отметил лауреат первого Юношеского международного конкурса имени П. И. Чайковского в эксклюзивном интервью ТВ БРИКС.

«Я играю уже 17 лет на инструментах из государственной коллекции. Это огромное счастье, что она существует, и замечательно, что музыканты имеют возможность играть на её инструментах.

Другое дело в том, что, во-первых, времена изменились и сейчас очень дорого играть на этих инструментах, а во-вторых, очень сложно их вывозить. Куда-то вообще не можешь вывозить, а где-то тебе такие условия ставят, что вывезти инструмент практически невозможно. Это очень жалко и обидно, но такие у нас законы.

Всё это касается не только музыкантов, играющих на коллекционных инструментах, а также и тех, кто играет на своих собственных или на тех, которые им дали в других фондах. Если инструмент признан редким, уникальным и является культурной ценностью, то ты сразу сталкиваешься с огромными сложностями ввоза и вывоза его из страны.

Музыканты представляют Россию, играют за границей и хотят играть на хорошем инструменте. Если кто-то увидит это интервью, от кого зависят эти правила, то, пожалуйста, сделайте что-нибудь для этого. Происходит много разных случаев, когда инструменты отбирают на границе, потому что правила меняются, таможенники сами до конца не понимают, какие они сейчас»

− рассказал Борис Андрианов.

Пресс-служба ТВ БРИКС

Источник: https://www.classicalmusicnews.ru/interview/boris-andrianov-2022/

Кажется, что Борис Андрианов в виолончельном футляре носит не только свой инструмент, но еще несколько дополнительных часов, дней и месяцев в придачу. Как иначе объяснить тот факт, что он успевает руководить несколькими фестивалями, играть концерты по всей стране и ходить в походы, требующие отдельной подготовки (да, такое вот увлечение), — неизвестно. Все это удается Андрианову с той же легкостью, с которой касается струн смычок. Впрочем, как известно, без труда не бывает ни рыбок в рыболовстве, ни фестивалей в творческой жизни. Недавно завершившийся XIII фестиваль Vivacello, придуманный Борисом Андриановым, — свежий тому пример. Здесь он и отвечающий за программу художественный руководитель, и музыкант на сцене, и находчивый организатор — за ней. Под самый занавес осени мы поговорили с виолончелистом о работе с современными композиторами, контекстах классической музыки и разговорах под рюмочку.

Совсем недавно завершился очередной фестиваль Vivacello, который, как и все события последних полутора лет, оказался в контексте возможных отмен, перемен и ограничений. Мне кажется или у вас позиция, что нужно устраивать фестивали несмотря ни на что?

Вообще наш фестиваль всегда проходит в такое время, когда организм начинает впадать в спячку, в Петербурге происходят убийства и самоубийства, оттого что становится очень темно, и все понимают, что впереди — долгая зима. (Смеется.) Ведь правда: ноябрь — самая тяжелая пора для многих, настроение и времена тревожные, но искусство всегда плодотворно влияло на нас, в любые сложные времена, так что да, нам всегда хочется продлить праздник и порадовать людей.

Каждый год современный композитор пишет для фестиваля новое сочинение, пополняя тем самым мировой виолончельный репертуар. В этом году этим композитором стал Самюэль Струк, а его концерт был встречен стоячими и очень бурными овациями. Как вы с ним познакомились, как подружились?

Мой друг, баянист Николай Сивчук, года три назад показал мне запись концерта для виолончели и баяна Самюэля Струка, совершенно потрясающее произведение. И мы просто нашли агента Самюэля и написали ему с вопросом, можно ли нам это произведение исполнить в Москве, на фестивале. И два года назад мы его сыграли. Это было здорово, мы с тех пор его периодически исполняем в разных городах и странах, и когда дошло дело до следующего фестиваля — прошлый у нас был усеченный в связи с пандемией, то есть до нынешнего 13-го, — мы снова связались с Самюэлем, чтобы попросить написать двойной концерт для виолончели и гитары с оркестром. И вот он написал. Композитор Струк — гитарист, и он очень хорошо знает этот инструмент. Я подумал, что именно такой вариант — виолончель и гитара — будет очень удачным. И, мне кажется, не ошибся, хотя голова, конечно, на репетициях просто пухла. (Смеется.) Самюэль — джазовый музыкант, и его ритмические навыки немножко сложно ложатся на этот классический концерт. Происходит смешение всего, произведение очень яркое, самобытное и вообще не похожее ни на что. И для нас это полная феерия.

Если вести разговор в контексте широкой публики, есть имена композиторов, которые всегда привлекают внимание. Сложнее ли в этом плане с современниками, которых слушатели еще могут не знать?

Ну, Баха-то сложнее играть, там каждую ноту все знают, кто в теме. (Смеется.) А если серьезно, то это привилегия — работать вместе с композитором, потому что ты можешь получить от автора какие-то ценные указания, что-то подкорректировать, услышать из первых уст, как это должно звучать, как он это слышит. Что касается публики, она не всегда ходит на композитора, зачастую и на исполнителей тоже. И надеюсь, что наша публика достаточно открыта к чему-то новому, и если композитор пока не известный, людям — тем не менее — интересно услышать, что он написал. Я очень рад, что теперь Московская филармония открывает много новых проектов. Потому что еще совсем недавно была огромная разница между Москвой и Европой. Я учился в Берлине, где всегда писалось и игралось огромное количество современной музыки, где все это бурлит. И вот ты за всем этим наблюдаешь, а потом приезжаешь в Москву, предлагаешь какой-то концерт, например, даже Шостаковича, а в ответ слышишь: «Ой, это сложно…» В смысле сложно? Шостакович — уже классика, но тебе говорят: «Давайте лучше Чайковского или Вивальди». И хватаешься за голову. Сейчас в этом плане картина меняется, можно смело предлагать авангардные программы, новые проекты. И в этом смысле я, конечно, горжусь, что каждый год наш фестиваль отправляет в свободное плавание новое произведение композитора-современника.

А сейчас вы успеваете следить за тем, что пишут композиторы-современники, за тем, как музыка отзывается на эту самую современность?

Я, наверное, вас разочарую. Чем старше становишься, тем больше думаешь, что будет время, что сможешь им управлять, но получается наоборот. Чем дальше, тем больше технологий, однако чем короче тебе путь до чего-то, тем больше ты себя нагружаешь. Это моя вина, но фестивали и исполнительство не дают мне компетентно ответить на вопрос про тенденции в искусстве. Впрочем, если говорить о вещах общих, то если общество открыто ко всему, это сразу же отражается и на искусстве. Сейчас идет тенденция к цензурированию всего на свете, и это, конечно, очень вредно. Хотя, если посмотреть с другой стороны, в советское время именно от того, что нельзя было сказать все, вокруг и рождались бесконечные шедевры, и это действительно загадка, секрет того времени. Ты взвешивал каждое слово, но если брать театр, кино, музыку — был золотой век в то время, когда нельзя было ничего.

Искусство старается оторваться от реальности или, наоборот, остается в контексте времени?

Искусство всегда отражает жизнь, потому что мы не можем жить вне политики, вне общества, и люди творческие, которые что-то создают, тоже. Сейчас что-то идет в каком-то хорошем направлении, но ты все время слышишь какие-то ужасные новости про то, что где-то что-то запретили, где-то прибежали какие-то казаки, где-то какие-то депутаты что-то приняли, потом кто-то оскорбился, обиделся, потом еще что-то приключилось.

Надеюсь, что наша публика достаточно открыта к чему-то новому, и если композитор пока не известный, людям — тем не менее — интересно услышать, что он написал.

При этом кризисы зачастую влияют на желание выразить свои чувства вполне в положительном ключе.

Очень много факторов влияет на то, как человек ищет свободу, да и вообще себя самого. В творчестве и за его пределами. Вообще, все люди, чем бы они ни занимались, ищут творчество. Есть какие-то временные, цикличные вещи, а есть вечные, и вопрос воспитания и понимания, что есть хорошо, а что — дурновкусие, тоже к ним относится. Если тебе не прививают дурновкусие со всех сторон, то легче найти себя в этой жизни правильно. Ведь на душевное состояние влияют и финансовая составляющая, и климат, который может человеку не очень нравиться, и ему захочется взять и уехать в определенное время года. Я надеюсь, что все сложности именно в нашем российском обществе, которые отмечаются, все-таки не настолько критичны, и можно, в принципе, выживать и высказываться, если тебе есть что сказать. А дальше посмотрим, как будет. В общем, пока что рано думать о каких-то глобальных вещах, наверное. Пусть каждый начнет поиск внутри себя и попытается эту свободу отыскать, но если кому-то будет тесно и захочется что-то поменять, его тоже можно понять.

Возвращаясь к разговору об академической музыке. Вот я звоню, допустим, в какой-то сервис или банк, там просят подождать и включают известное классическое произведение. Допустим, Сюиту № 1 для виолончели Баха. Она почему-то особенно часто звучит. И вдруг академическая музыка оказывается в таком бытовом контексте. Можно ли говорить в категориях плохо-хорошо об этом?

Особенно мне нравится, когда приезжаешь в пункт назначения на поезде РЖД и они включают как раз сюиту Баха, прелюдию, и без возможности убрать звук. Смех в том, что исполняют ее не музыканты, она просто набрана на сэмплере и поэтому звучит электронно, совершенно чудовищно. Конечно, с одной стороны, хороший такой порыв, что люди приезжают под Баха, а с другой, когда он звучит, как робот… (Смеется.) Да пожалуйста, ради бога, я думаю, что это ни хорошо, ни плохо, пусть звучит эта музыка. Человеку, чтобы прийти в концертный зал, нужно просто принять это решение. Люди думают, что они не знают, не разбираются, а позови человека на любой хороший концерт, и, если исполнять будут здорово, ему понравится практически любое, пусть даже очень авангардное сочинение. Жаль, что часто из-за страхов люди просто не знают, как это красиво. Кстати! Раньше была музыка классическая и эстрадная, а как сейчас назвать всю музыку, которая не академическая? Не знаю такого слова. Эстрада — это все-таки очень устаревшее определение. Понятно, что есть джаз, поп, рок, шансон, что угодно, а как назвать это одним словом — непонятно. При этом бывают некоторые, скажем так, перевороты. Если взять, например, вальсы Штрауса — это в каком-то смысле поп-музыка, а если взять тот же Pink Floyd, то это уже серьезная музыка.

Очень много факторов влияет на то, как человек ищет свободу, да и вообще себя самого.

А отличается ли восприятие от города к городу, по вашим наблюдениям, заинтересованность академической музыкой? Вы ведь много путешествуете по стране и с концертами, и с целыми фестивалями.

Фестиваль «Музыкальная экспедиция» мы уже восемь лет проводим во Владимирской области, столице фестиваля, а с этого года гоняем с ним по всей стране. Играем прямо на улице, ставим сцену. И вот приходит несколько тысяч людей, все слушают идеально, в полной тишине. И потом очень многие подходят и говорят: «Мы никогда не подозревали, не знали, что академическая музыка — это так здорово». У нас очень большая страна, труднодоступная, и сравнивать себя с другими странами мы не можем. Допустим, в Западной Европе фестивали с прекрасными исполнителями проходят на каждом шагу, в каждой деревне. И вовлеченность в академическую музыку, в живое ее исполнение там из-за этого априори выше. Но тем не менее все равно академическая музыка никогда по популярности не превзойдет поп-музыку. Там другой абсолютно продакшн, другой масштаб, и нечего с этим тягаться. Классно, если люди с молодых лет могут сочетать в себе интерес и к тому, и к другому. Послушать академический концерт, а потом надеть наушники, идти и слушать Билли Айлиш, Оксимирона, Моргенштерна, да кого угодно. Все имеет право на существование, если оно талантливое. Но, к сожалению, люди зачастую только во второй половине жизни приходят к заинтересованности академической музыкой. У них процессы замедляются, и они думают: посижу-ка я, посозерцаю. Это ведь огромная работа — сидеть в концертном зале и слушать, сопереживать, включаться. Такой большой эмоциональный процесс, которого я желаю всем. Жалко ведь лишать себя такого удовольствия. Надо просто быть открытым и готовым к нему.

В контексте возраста — вопрос про детство. Приходилось заставлять вас заниматься?

Ну, ребенку хочется всегда, мне кажется, что угодно делать, лишь бы не играть на инструменте. Это надо привить любовь. Моя мама не смогла привить мне любовь в детстве. Все мои успехи связаны только лишь с ее усердием, и я ей, конечно же, благодарен. И когда заходит об этом разговор, я вспоминаю ее и добрым и недобрым словом, а она всегда потом читает и обижается. (Смеется.) Но я не могу иначе сказать, потому что знаю примеры, когда дети любят играть и занимаются с удовольствием, а для меня это было проклятье какое-то жуткое. Я ничего хорошего вспомнить не могу, мне это категорически не нравилось. (Смеется.) Летом меня возили всегда в один и тот же дом отдыха, там было прекрасно. И вот утро, ты завтракаешь, полон сил и энергии, солнце светит, 25 градусов, ну а ты два часа шмаляешь по струнам. Сейчас кажется: два часа — это, может быть, не так много, но когда тебе девять лет, это целая вечность. Но от школы никуда не деться, какой-то этап своей жизни нужно очень много заниматься, чтобы это свое ремесло точить. Причем это нужно сделать до определенного возраста, а потом все равно всю жизнь это нужно поддерживать. Это труд постоянный, непрекращающийся. В общем, детство мое было сложным, без виолончели, наверное, оно было бы гораздо радужнее. Но зато теперь много радужного. Помучился в детстве — живи прекрасно. (Смеется.)

Про прекрасную жизнь: как вам кажется, понятие интеллигенции, богемы или творческой элиты и сама его суть сегодня переменилось?

Люди переместились из кухонь в кабаки, это стало более доступно. Но кто это такие — творческая интеллигенция, богема? Это люди, которые занимаются творческими профессиями, или те, кто занимается чем угодно, но любит творчество, увлечен произведениями какого-то музыканта или поэта и будет ходить в консерваторию или на литературные вечера? Мои знакомые в шутку говорят, что в Москве живет 500 человек. В том смысле, что ты знаешь какой-то круг, в котором все тоже друг друга знают, и для тебя город состоит из этих людей. У меня есть большой круг друзей-музыкантов, а также друзей-немузыкантов. Музыканты разговаривают о коронавирусе, о дирижерах и о концертах, то есть наши разговоры сводятся к беседам о профессии. Ну а люди, с которыми я дружу вне ее рамок, говорят о политике, о творчестве. Ну а вообще под рюмочку всегда всех людей тянет поговорить на любые темы. На то эта рюмочка и существует. Может быть, сейчас нет такого, как в шестидесятые: сидения-чтения на кухне, обмена рукописями. Теперь можно встречаться где угодно, как угодно, это тоже вносит контекст. Зато каждый раз, когда приходишь к кому-то домой, радуешься еще больше, чем когда встречаешься где-то на нейтральной территории.

Источник: https://style.rbc.ru/people/61a8e4f09a7947732a49d740

— В этом году на фестиваль VIVACELLO в Москву из-за пандемии не смогут приехать зарубежные артисты, заявленные в программе ранее. Станет ли проблемой нахождение им адекватных замен в лице российских виолончелистов?

— Если фестиваль не отменят вообще, то мы готовы провести его в любом составе и максимально приблизиться к заявленной изначально программе. Параллельно придется заниматься заменами зарубежных артистов на наших музыкантов, причем с именами, известными публике. Как вариант, думаю пригласить к участию российских исполнителей, живущих сейчас за границей. У них есть возможность прибыть на родину в период ограничений перелетов по миру.

Я рассматриваю в качестве примера недавно завершившийся в Воронеже Платоновский фестиваль искусств, который прошел удачно благодаря, условно говоря, импортозамещению. Конечно, в идеале хочется видеть на своем фестивале звезд, которые редко выступают в России, но с поправкой на нынешнюю ситуацию я с большим удовольствием поработаю и с нашими артистами. Ведь мы все друг друга знаем и любим, у нас теплые отношения, мы часто выступаем вместе, а в нынешней ситуации такая профессиональная сплоченность очень важна. Безусловно, мы постараемся расширить список участников фестиваля за счет молодых и пока еще не очень известных широкой публике музыкантов.

— Как вам удалось найти частных спонсоров для фестиваля и, главное, поддерживать с ними деловые отношения на протяжении многих лет?

— Наш фестиваль — один из немногих в России проектов, который проводится исключительно на деньги частного благотворительного фонда. Наш пример — если и не уникальный в стране, то уж точно редкий в плане такой формы финансовой поддержки. Контакты возникли сначала на почве личного знакомства, взаимной увлеченности одними и теми же вещами, потом переросли в сотрудничество. Между нами произошла некая диффузия, которая материализовалась и дала жизнь фестивалю.

— То есть вам приходится активно заниматься не только своим творчеством, но и продвижением себя и своего проекта?

— Современным музыкантам — не гениям, а просто талантливым, как я, — нужно уметь разговаривать с людьми, уметь подать себя. Надо посещать множество мероприятий, расширять круг общения за счет персонажей, которые не имеют прямого отношения к музыке, но после бесед с вами решают заглянуть на территорию классики.

Перед каждым фестивалем, на разного рода и формата встречах, я всякий раз начинаю рассказывать о том, что в США классическая музыка существует за счет частного финансирования, меценатства. Там любой концертный зал носит имя того человека, который вложил в его создание больше всего денег. На последней странице программки концертов с участием симфонического оркестра, пианиста, любого солиста-инструменталиста мелким шрифтом написано: мистер Смит вложил 5 млн долларов, миссис такая-то — 3 млн долларов… Список включает даже тех, кто дал на развитие музыки 5 центов.

— Почему же такая система координат не работает у нас?

— Для нашего бизнеса непонятны, по большому счету, правила игры в этой сфере. Нет специального закона, если хотите, регламентирующего и четко прописывающего этот вид деятельности. Кроме того, общая атмосфера не располагает заниматься спонсорством классической музыки.

У нас давно так сложилось, что государство в этой сфере играет первую скрипку. В российских оркестрах артисты получают сущие копейки по сравнению с американскими коллегами, но зато этот мизер гарантирован, а если руководитель выбьет еще и грант, то ты хотя бы уже не нищий. Поэтому немногие богатые люди решаются нарушить сложившийся порядок вещей, пойти против устоявшихся представлений и традиций.

В Москве территория классики — небольшой островок

— Почему так сложилось, что многие выпускники российских музыкальных вузов отправляются совершенствовать свое мастерство на Запад? Что там у них в образовании есть такого, чего нет у нас?

— Чтобы понять, о чем идет речь, возьму пример из футбола. Разница — как между российской премьер-лигой и английской премьер-лигой. Я сам учился в Московской консерватории у лучшего педагога — Натальи Шаховской. Это великое имя. И я ей очень благодарен за то, что она отпустила меня с четвертого курса учиться в Берлин, в Высшую школу музыки к еще одному знаменитому мастеру — Давиду Герингасу, который, в свою очередь, был учеником легендарного Мстислава Ростроповича. И я в итоге получил в профессии все самое лучшее сначала в Москве у Шаховской, потом в Берлине у Герингаса. Плюс учился в окружении 20 феноменальных молодых музыкантов — студентов из разных стран, один лучше другого, молодых дарований высочайшего уровня.

Каждый день в Берлинской филармонии проходят концерты с участием лучших оркестров и солистов со всего мира. Ты можешь каждый день слушать самую разную музыку: классику, авангард, сравнивать интерпретации. Ты находишься внутри бурлящего котла, атмосферы, которая развивает тебя как творческую личность.

— Но разве в Москве нет возможности иметь такую же культурную подпитку?

— Все самое интересное на огромной территории нашей страны происходит в локальных центрах: в Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Новосибирске, — но в гораздо меньших объемах. В той же Москве территория классики — это очень небольшой островок, маленький срез культурной столичной жизни.

В областных филармониях пульс вообще нитевидный: иногда кто-то знаковый приезжает с концертом, иногда проходит региональный фестиваль, на который приезжает столичный оркестр. В остальное время ничего не происходит — сказываются проблемы с финансированием или с тем, как тратят деньги, когда они есть.

В провинции остро стоит проблема с кадрами, ко всему прочему. В советское время была прекрасная практика распределений: специалистов после обучения отправляли в регионы на полгода-год. Система работала эффективно. Почему от нее отказались? Сейчас много вопросов, на которые лично у меня нет ответов.

Почему в Московской консерватории несколько десятилетий идет перманентный ремонт и нам, педагогам, не хватает классов для занятий? Почему реконструкция Петербургской консерватории превратилась в долгострой и почему деньги на обновление здания дополнительно выделяются только после того, как на проблему обратит внимание президент страны? Из всего этого складывается совсем не та атмосфера, которая нужна молодому музыканту при погружении в профессию.

Все возможности виолончели еще не показаны

— Вы не думали над тем, чтобы открыть в России частное музыкальное заведение с правильной атмосферой? Не все же молодые талантливые отечественные музыканты имеют деньги на учебу в элитных школах на Западе.

— Это вопрос ко всем нам, состоявшимся музыкантам и педагогам, людям, которым небезразлична судьба талантливых российских музыкантов. Я лично не задумывался над таким проектом, у меня и так много дел: я — организатор четырех фестивалей, преподаю в Московской консерватории, выступаю с концертами, в которые приглашаю, кстати, молодых музыкантов. Но был бы рад, если бы кто-нибудь из коллег взялся за такое благое начинание. Ведь очень важно, кто и как учит юного человека музыке.

— А кто сделал виолончелиста из вас? Почему вы не стали, например, пианистом, как ваша мама, или актером, режиссером, как ваш знаменитый дед, народный артист Советского Союза?

— Мне было семь лет, когда я стал серьезно заниматься музыкой. Понятно, что в столь юном возрасте трудно выбрать себе инструмент и профессию на всю жизнь, трудно хотеть по своей воле часами сидеть за инструментом и играть. Мама, правда, сначала отдала меня на скрипку: на этом инструменте играл один из наших знаменитых соседей по дому (в Москве. — Прим. ФАН) Наум Латинский.

Однажды Наум Григорьевич пришел к нам в гости — на тот момент мне было восемь лет, и я уже играл на виолончели. Послушав меня, Латинский сказал, что у меня, безусловно, есть талант и мне обязательно нужно продолжить занятия на этом инструменте. И этот случай повлиял на мою профессиональную судьбу.

Моя мама, как ни странно, не мечтала о том, чтобы я вырос знаменитым солистом. Она хотела, чтобы я стал обычным оркестрантом и привозил из заграничных гастрольных поездок красивые вещи, которые в советское время у нас в стране невозможно было купить (смеется). Но так оказалось, что у меня обнаружился музыкальный талант, и к тому времени СССР распался, унеся в прошлое понятие дефицита. Так я и стал солистом-виолончелистом.

Виолончель — самый лучший инструмент в мире, с неисчерпаемыми возможностями в плане звука. Все возможности виолончели еще не показаны. Все еще впереди! Люди, играющие на виолончели, — особенные, мы не разобщены, дружны. Может быть, эта дружба и теплые отношения друг с другом привиты Мстиславом Ростроповичем — не только гениальным музыкантом, но и удивительно светлым и позитивным человеком.

— Вашему сыну пять лет. Какой музыкальный инструмент вы выбрали ему для занятий?

— Он уже поступил в Гнесинскую десятилетку на ударника. Он с самого рождения колотит по всему, что находится в поле его зрения. Задатки ударника у него точно есть.

Источник: https://riafan.ru/1317786-violonchelist-boris-andrianov-muzykantu-nuzhno-umet-podat-sebya-mecenatam?fbclid=IwAR19jlS91DP6maK9pu49CtCSKpkNWkeOalO1MfVMPWsTQxXWJlQB5fkpcpE

Гайк Казазян (скрипка), Никита Борисоглебский (скрипка), Андрей Усов (альт), Федор Белугин (альт), Александр Рамм (виолончель), Борис Андрианов (виолончель) сыграли воронежцам струнные секстеты Брамса.

«Самым сложным было собраться вместе – все прилетели из разных городов. Много спорят на тему сыгранности и подготовки. Мол, раньше музыканты собирались и две недели репетировали по нотке…

Но когда ты четко знаешь свою партию и все произведение, проблем в сыгранности не возникает, времени для свободы интерпретации достаточно, а об импровизации можно договориться. В общем, все зависит от того, какую предварительную работу ты сделаешь»,

– уверен Борис Андрианов.

«Самым сложным было – договориться, кто какую партию играет,

– пошутил Александр Рамм,

– ведь в секстете по две скрипки, по два альта, по две виолончели. Мы с Борисом не поняли друг друга и к первой репетиции выучили одну и ту же партию. Пришлось потом мне переучивать.»

Музыканты признались, что невероятно рады снова выступать вживую! Согласны на «шахматную» рассадку.

«В августе я выступал на таком представлении, и зал Чайковского смотрелся как полный. Когда сидят как попало, тогда видно, что ползала. А когда равномерно – смотрится как полный зал. А онлайн-концерты без зрителей – чисто как фиксация эпохи. Но играть в таких условиях неприятно! Нет дыхания зала. Играть для айпеда – хуже не придумаешь,

Мы рады, что мы возвращаемся к зрителям. Надеюсь, здравомыслие возобладает. И не будут нас снова дома закрывать, пока все сидят в ресторанах, ездят в автобусах, летают на самолетах. Концерты же – самая опасная вещь…»,

– говорит Александр Рамм.

«В июне летел самолетом. В аэропорту всех заставляли строго соблюдать дистанцию. После чего всех запихнули в автобус «как селедок в бочку» и держали 15 минут»,

– сетует Борис Андрианов.

Музыканты признались, что за время пандемии успели по-настоящему оценить, насколько для них важна профессия.

– Сейчас в искусстве очень востребована провокация, вам близка эта тенденция?

«Искусство должно быть свободно!

– уверен Борис Андрианов.

– Если скрипачка играет Чайковского босиком, но так, что зрителей завораживает, почему нет? В искусстве возможно все! А потом все поймут, кому что близко. Но в нашем жанре особо провоцировать невозможно. Ну максимум выйти босиком.

С Брамсом сложнее, он оставил много указаний, как играть. Так что на провокации не остается ни сил, ни пространства! Эксперименты, в основном, возможны в кроссоверах. А так, если музыкант играет плохо, какие бы части тела он не оголял, провокация не сработает!»

Для экспериментов хорош Бах, оставивший для исполнителей огромную свободу: его музыка написана без оттенков и темпов, что возможны разные интерпретации – в 10 раз быстрее, в 5 раз медленнее, свободно или нет – это как раскраски, которые каждый может разрисовать своим цветом.

«Провокации правомочны, если они убедительны,

– поддержал коллег Гайк Казазян.

– Главное, чтобы за экспериментами настоящая музыка не умерла!»

Источник: Татьяна Подъяблонская, “КП”

Источник: https://vk.com/@violoncello_music-esli-muzykant-igraet-ploho-kakie-by-chasti-tela-on-ne-ogolya

Виолончелист Борис Андрианов рассказывает, как стал музыкантом «против своей воли», почему выбрал виолончель работы Доменико Монтаньяны и что самое важное в созданных им фестивалях.

Московский график виолончелиста Бориса Андрианова расписан по минутам, побеседовать удалось поздним вечером по дороге в аэропорт «Шереметьево».

Победитель международных конкурсов имени П. И. Чайковского в Москве и Classica Nova имени Д. Д. Шостаковича в Ганновере, конкурса виолончелистов Мстислава Ростроповича в Париже, он не считает себя звездой и говорит, что, когда это ощущение придет, творческий рост остановится. Просто так уж получилось, что хобби совпало с профессией.

После учебы в России он уехал совершенствовать мастерство в Германии, пробовал жить в Америке, но в итоге вернулся в Москву. Здесь оказалось комфортнее и интереснее. Кроме того, стали воплощаться в жизнь новые проекты.

Один из них – международный фестиваль виолончельной музыки Vivacello, который пройдет в этом году уже в девятый раз и откроется в Концертном зале им. Чайковского 13 ноября 2017 года.

В этот вечер за дирижерский пульт симфонического оркестра «Новая Россия» встанет ученик Леонарда Бернстайна и Ильи Мусина Джон Аксельрод, а солировать будут лауреаты многих международных конкурсов Ксавье Филипс и Ласло Фенье, и сам Андрианов.

– У вас много творческих ипостасей…

– Мне кажется, что мое главное качество одно: я музицирую. А все остальное крутится вокруг музицирования. Взять хотя бы наши фестивали. Моя организационная работа здесь самым непосредственным образом переплетается с творчеством.

– Не считали, сколько концертов в год вы даете?

– Может быть, 80 или 100. В месяц, наверное, восемь или десять. Конечно, лучше бы один раз по десять, чем десять раз по одному. Но и так, как сейчас, мне нравится. Пока есть силы, я выступаю с удовольствием.

Концерты ведь не всегда равномерно распределяются. В этом году мое лето совпало с календарным, а буквально с 1 сентября я в круговороте. Вчера прилетел, успел заболеть, позанимался со студентами, а через два часа уже самолет. С вами беседую в машине. И даже не успел повидаться с ребенком… Конечно, бывают минуты затишья, когда можно отдохнуть. А бывает, что неделями ничего не происходит.

Впервые за много лет я не играл на инструменте три недели – ходил в поход в Таджикистан этим летом. И вы знаете, пришел в удивительную физическую форму! Понятно было, что скоро ее потеряю, но хотелось, конечно, чтобы это произошло как можно позже.

– Наверное, при такой загруженности вы вынуждены придерживаться строгого режима?

– В последнее время график довольно напряженный, так что встаю даже раньше будильника на полчаса. Если я в Москве, то завтракаю, провожу время с семьей, занимаюсь со студентами, обедаю. Сам занимаюсь, играю концерт, ужинаю и уезжаю в другой город. Если не в Москве, то встаю, завтракаю, занимаюсь или репетирую. Пробегаю десятку (10 км. – прим. ред.), обедаю, отдыхаю, играю концерт, а дальше – в зависимости от обстоятельств.

А вообще, день на день не приходится. Вот в конце сентября – начале октября были ну совсем непростые дни: 28 и 29 сентября я играл концерты в Хабаровске, на 2 октября было запланировано выступление в Москве, а 1-го числа мне нужно было играть в Японии. Я вылетел туда 30-го через Сеул из Хабаровска, а возвращался в Москву ночным рейсом с пересадкой через Дубай.

Мне почему-то казалось, что из Хабаровска до Японии очень близко. Выяснилось, что нужный мне город – это 700 км от Токио и прямого рейса нет. Когда я прилетел наконец в Москву, то меня на паспортном контроле спросили, откуда я. Ответил, что из Дубая. И тут из паспорта выпал посадочный талон с надписью: «Сеул – Токио». Таможенница так, кажется, меня и не поняла. А я реально был в пути 2,5 суток.

Хорошо, что спать я научился в любой ситуации. Но после прилета, бывает, стоишь секунд десять перед табло выдачи багажа, чтобы вспомнить, откуда ты только что прилетел… Но такой образ жизни – он классный. Хотя кого-то, наверное, и пугает. Главное, чтобы при этом не было потери качества.

– Как этого не допустить?

– Конечно, в идеале любое выступление – некий эмоциональный пик. Это то, к чему ты готовишься, для чего собираешь энергию. Не важно, давно ты играл эту вещь или недавно, большой концерт или маленький. Процесс всегда один: тебе нужно сэкономить энергию, правильно распределить ее и, не расплескав ничего по дороге, выдать нужный результат в нужный момент. Тогда получается праздник, ты получаешь удовольствие и чувствуешь невероятное счастье.

Конечно, в отличие от композиторов, архитекторов, художников, поэтов и писателей музыкант не является прямым носителем идей. Он, как актер, пропускает чужие мысли через себя, все перемалывает и выдает другим. Поэтому одно и то же сочинение может иметь сотни разных интерпретаций. Казалось бы – играешь те же самые ноты, длительности, оттенки, нюансы, но двух одинаковых исполнений не бывает. Вклад интерпретатора весом не менее вклада композитора.

Во всяком случае, ответственность больше: ты выдаешь публике общепризнанные шедевры, звучащие на сценах мира столетиями. В зале есть люди, которые слышали его десятки раз. Есть те, кто слушает впервые. А ты играл и повторял это сочинение сотни раз. Но все равно нужно выйти и сыграть так, как будто эта музыка рождается прямо перед слушателями. Ты должен проживать заново каждый свой концерт, а это непросто сделать.

Тем более что ситуация выступлений, когда их много, не самая здоровая. Ты все время куда-то приезжаешь, и там везде все разное: новый оркестр, дирижер, фестиваль или проект, где участвуют твои знакомые и друзья. Только порепетировал, сыграл концерт – а тут еще масштабное застолье, которое заканчивается за полночь…

– Занимаетесь много?

– По мере необходимости. Мне трудно себя заставить что-то учить впрок. С годами, с опытом, конечно, все быстрее происходит. Но времени все равно не хватает, приходится использовать буквально каждую свободную минуту.

Вот недавно с прекрасным скрипачом Ильей Грингольцем мы репетировали Двойной концерт Брамса в городе Кондопоге (мы там открывали новый филиал Карельской филармонии). После репетиции сели каждый в свой уголок: он учит концерт Дютийе, я – сонату Кодаи. Бывает такое, что вообще нет никакого времени учить что-то новое.

– А как вы стали музыкантом? Почувствовали призвание или звезды так сошлись?

– Музыкой занимаюсь с детства, но [сначала] не по своей воле. У меня все происходило из-под палки и очень строго. Конечно, для ребенка естественнее бегать, кричать, гонять в футбол, чем часами играть на инструменте. Сначала меня отдали на скрипку, но потом кто-то из педагогов сказал маме, что руки большие и растяжка прекрасная. В итоге – виолончель.

– Насколько я знаю, в этом году число обучающихся на струнных инструментах опять выросло, но толпы желающих попасть в классы виолончели не стоят. Почему?

– Кому охота все время таскать огромный ящик на спине? Покупать два билета – для себя и виолончели, когда летишь на гастроли? В какой-то момент из чисто практических соображений понимаешь, что лучше было пойти учиться на контрабас, например, ведь его не нужно носить с собой.

А вообще в нашей стране есть гораздо более простые и менее тернистые способы заработать деньги и добиться успеха. Кто любит виолончель, тот ее и выбирает. У меня вот недавно крестница пошла учиться играть на виолончели.

– Музыкальный талант у ребенка – он вообще какой? И как с такой хрупкой материей следует обращаться?

– Его можно развивать в плане технической гибкости и музыкальности, но главное – суметь развить, не загубив то, что заложено в ребенке изначально. И здесь дело не только в природе. Вот, например, на одном всероссийском конкурсе, где я сидел в жюри, прекрасно проявили себя музыканты из Якутии, но вряд ли можно сказать, что якуты природно более предрасположены к виолончели, нежели остальные. А просто там есть прекрасный педагог и ее ученики показывают стабильно достойный результат.

К тому же таланты все разные. Бывает, что слушаешь: виолончелист безупречен в технологии, но ему не хватает музыкальности. Или, наоборот, как у меня: нужно много работать, чтобы достичь виртуозности не хуже других.

Или в камерной музыке – кому-то предлагаешь: «Слушай, через две недели надо играть». Прекрасный, с именем, музыкант может ответить: «Ты что, через две недели!.. Я это не играл уже три месяца. Надо вспоминать. А сейчас у меня завал, не успею повторить. Прости. Вот если бы ты сказал за год (!)».

Утрирую, но реально почти так и происходит. Есть и другие ребята. Спрашиваю: «Ты это играл?» «Нет, – отвечает. – Но не волнуйся, все будет нормально». Читает с листа – и через пять минут на сцене все звучит потрясающе. В конечном итоге оба отличные музыканты, но их таланты разные и к ним нужен разный подход, сами понимаете.

– Как куют таланты в столицах, более-менее понятно. А как в регионах? Слава богу, что играют, или все движется, развивается?

– Слава богу, что вообще играют. Хотя есть и счастливые исключения. Мы часто ездим с мастер-классами по России. Вот, например, у нас наладилась связь с Ямало-Ненецким автономным округом. Я иногда даже занимаюсь там со скрипачами. И всегда удивляюсь, как люди, живущие в таких тяжелых условиях, идут учиться играть на не самых простых музыкальных инструментах. Конечно, везде есть одаренные ребята.

Жалко, что дети 7–9 лет играют очень искренно, от души, а вырастая, зажимаются и начинают звучать иначе. Но я не детский педагог, поэтому не скажу, как с этим бороться.

Преподаватели в регионах, как правило, ограничены в ресурсах. На мой взгляд, один из самых действенных способов – водить ребенка на концерты хороших исполнителей, слушать записи, воспитывать в нем слушательскую культуру. А в России полно таких удаленных от центров мест, где люди просто-напросто не имеют возможности не то что услышать музыканта с именем, а даже просто попасть на концерт в своей областной филармонии.

– А по каким принципам работаете со студентами вы?

– Сейчас я не успеваю со всеми заниматься столько, сколько нужно. Обычно делюсь своим опытом, смотрю на произведения со стороны. Я никого не заставляю играть только так, как мне хочется. Всегда говорю: попробуй мое предложение. А если убедишь, что по-другому будет звучать лучше, то пожалуйста.

У многих, к сожалению, проблемы с постановкой рук. Так что мы и разбираем программу, и работаем над аппликатурой, техникой, звуком. Хотя, конечно, мне бы хотелось видеть на занятиях уже сложившиеся личности и заниматься только музыкой, ведь это гораздо интереснее для них и страшно полезно для меня.

– Вы оптимистично смотрите на то, как будет развиваться виолончельное искусство, классическая музыка в целом?

– Мне очень понравилось, как об этом сказал Михаил Плетнев в программе Владимира Познера: «Для того чтобы услышать музыку, надо, чтобы кто-то ее сыграл». Нельзя, чтобы завтра ее никто не услышал. Поэтому мы востребованы. Хотя рынок европейский и российский до сих пор несопоставимы. В России гораздо медленнее все развивается.

– У вас нет ощущения, что музыка превратилась в бизнес?

– Она всегда была бизнесом. Когда продаешь музыканта, чтобы он выступил в России или за рубежом. Когда привлекаешь народ в залы и выпускаешь аудио- или видеодиски. Исполнять музыку – наш хлеб. А мы сами – хлеб агентов.

В чистом виде искусства давно не существует. На самом деле это две разные вещи: заниматься музыкой и делать карьеру. Что необходимо для карьериста? Иметь особый характер, умение продвигать себя, желание ходить и предлагать себя дирижерам. Конечно, если ты гениальный музыкант, то сам везде пробьешься. Но таких единицы.

– А насколько необходим гениальному музыканту выдающийся инструмент? Вы хорошо помните свои виолончели?

– Да, почти на физическом уровне. Сначала была «восьмушка», потом – «четвертинка», «половинка», «три четверти»… Очень хорошо помню инструмент, который мне давала мамина подруга – замечательный виолончельный педагог Наталья Ивановна Гришина. Я занимался на нем летом, ничего не получалось, и однажды я так разозлился, что проломил в нем кулаком дырку. До сих пор неудобно…

Был инструмент, на котором я заканчивал школу. Так до сих пор и не выяснили, русского или немецкого мастера, – эта виолончель лежит у меня дома. У Давида Герингаса я играл на прекрасных виолончелях – австрийской и французской. Наконец, в 2005 г. арендовал инструмент, который сейчас лежит рядом со мной.

Госколлекция предложила мне на выбор две виолончели. Я выбрал эту. Прежде всего, у нее безумно красивый тембр. Кроме того, эту виолончель изготовил великий мастер Доменико Монтаньяна. Но когда я впервые арендовал инструмент в Госколлекции, то этого еще не понимал.

За 12 лет он вырос в цене раз в десять, наверное. Позволить себе купить такую виолончель я, наверное, никогда не смогу, и, может, в какой-то момент нам с ней придется расстаться. Но сейчас это частичка моей души, без которой жить просто невозможно.

А ведь мама думала, что я буду просто заниматься для себя в музыкальной школе. Но однажды в наш дом, по счастливой случайности, пришел скрипач Наум Григорьевич Латинский. Помню, я играл ему Арию Перголези. Он очень растрогался. Отвел сразу же маму в отдельную комнату и сказал ей: «Надо учиться, у вашего ребенка талант!» Это был для меня трагический момент. Возможно, тогда и была пройдена точка невозврата. Позже-то всем стало ясно, что играть на виолончели – главное и единственно возможное для меня занятие. Как-то само собой произошло, что я заболел сценой.

И с фестивалями все вышло почти случайно. Пока учился и жил за границей, посмотрел изнутри, как делают большие мероприятия. В конце 1990-х – начале 2000-х у нас ведь мало что здесь происходило. Тогда я и подумал – а почему бы не попробовать сделать что-то крутое в России? Стало интересно, потихоньку втянулся. Сейчас фестивали занимают довольно много времени, требуют сил, нервов, но на выходе это невероятно приятные эмоции.

– Когда организуете свои фестивали, что вами движет прежде всего?

– Тут много всего разного соединяется. Каждый проект – это маленький мир, мини-сериал. Вы вместе что-то готовите, выдаете некий продукт. Потом отмечаете это – и расстаетесь. Конечно, все это, как правило, замешено на любви друг к другу и музыке. Но это также и огромная радость, которой хочется поделиться. Ощущение, что все было не зря, – это невероятное наслаждение и счастье.

Что объединяет проекты? Всегда хочется поиграть, привезти хороших музыкантов. Чтобы прозвучали прекрасные сочинения, не всегда часто появляющиеся в афишах. Чтобы исполнители чаще общались между собой и с публикой.

Конечно, пока не всё и не везде идеально отлажено. Банально не хватает денег. Но поскольку мне повезло быть знакомым с людьми состоятельными, которые любят музыку, я иногда обращаюсь к их помощи, когда уже некуда деваться. На фестивалях Vivacello, Vivarte есть замечательные Тамаз и Ивета Манашеровы, без них этих фестивалей попросту не было бы – они берут на себя все организационные усилия и расходы.

Для «Музыкальной экспедиции» нам удалось уговорить руководителей Владимирской, а теперь и Вологодской областей. Они являются нашими спонсорами. Я очень надеюсь, что все пойдет и дальше по регионам. Здорово, что в процессе появляются люди, которые раньше не особо интересовались музыкой. Они приходят на концерты, открывают для себя новый мир, рассказывают другим. Разве это не замечательно?

– Расскажите о предстоящем фестивале Vivacello подробнее.

– У нас в программе пять концертов, и мы постарались каждый из них сделать по-особенному насыщенным и интересным.

Между двумя симфоническими концертами – открытия и закрытия – мы предлагаем слушателям три камерных вечера с музыкантами, которые ранее не были на Vivacello: Энрико Диндо и его прекрасный ансамбль I Solisti Di Pavia – Мстислав Ростропович был его почетным президентом; известный российско-германский коллектив Rastrelli Cello Quartet – и Камерный хор Музыкального училища им. Гнесиных под управлением Петра Савинкова. Одна из наших фишек в этом году – сочинения для хора с виолончелью. Как выяснилось, такой музыки очень много, но она почти не звучит.

Фестиваль этого года мы посвятим нашему учителю Наталии Николаевне Шаховской. Без нее очень плохо и грустно. Мы как-то совсем осиротели. Она всегда была невероятно внимательной, ни одной ноты не пропустит… Невероятной силы, душевности, благородства человек. Наталия Николаевна – наше все. Почему-то думаешь, что такие люди будут жить вечно. А когда они уходят – не знаешь, как быть, жить. Хотя как-то продолжаешь существовать, конечно.

– И последний вопрос. В чем для вас заключается самый неочевидный плюс профессии музыканта?

– Трудно объяснить в двух словах. У каждого из нас есть семья, дети, друзья, любовь, но наступает момент, когда остаешься наедине с собой, и с этим ничего не поделаешь. Кто-то пьет, кто-то играет в казино, впадает в депрессию, рефлексирует, а мы, музыканты, можем сесть и поиграть на своем инструменте.

Казалось бы, это просто хитрым образом сделанный деревянный ящичек – но для меня виолончель и психотерапевт, и духовный отец, и все на свете. Я выплескиваю туда все – и хорошее, и плохое. И к счастью, есть те, кому доставляет удовольствие все это слушать.

Анна Ефанова, vedomosti.ru

Стартовав в 2008 году с легкой руки замечательного виолончелиста Бориса Андрианова, нынче VIVACELLO стал фестивалем известным, престижным, ожидаемым.

А как все начиналось? Где та точка отсчета? Об этом и многом другом мы поговорили с основателем и художественным руководителем фестиваля Борисом Андриановым.

— Действительно ли VIVACELLO – единственный виолончельный фестиваль? Знаю, что у Георгия Гусева тоже был виолончельный фестиваль?

— Конечно, нет. Но у Гоши – не совсем фестиваль, скорее, это образовательная история с мастер-классами. Кстати, я тоже принимаю в них участие. Но одно знаю точно: такого полноформатного фестиваля, который проходил бы в больших залах, с оркестрами, чтобы звезды приезжали, – я не припомню.

— Давайте оглянемся в прошлое. Итак, 2008 год. Уже существует «Возвращение», в котором вы, между прочим – активный участник. Как вам пришла в голову идея своего фестиваля, в котором те же участники, да и концепция похожа? Кроме главного центрального героя – виолончели.

— Ничего общего нет с «Возвращением»! Во-первых, фестиваль «Возвращение» – это фестиваль камерной музыки, в котором принимает участие масса разных музыкантов. У нас – фестиваль разножанровой виолончельной музыки, не только камерной. Это два.

Но, даже если бы у меня был фестиваль, который выглядит под копирку как «Возвращение», не вижу в этом ничего плохого, потому что чем больше фестивалей и разных хороших музыкальных событий, тем лучше.

У нас несравнимо меньше фестивалей, чем в Европе, где каждый городочек, каждая деревушка могут похвастаться своим собственным фестивалем (причем таким, в котором участвуют люди, которые не всегда не доезжают до Москвы). В этом плане мы всей страной, к сожалению, остаемся некой музыкальной провинцией.

Если посмотреть афишу Лондона, Парижа, Берлина, любого крупного города Европы или мира, становится понятно, что даже Москва находится на периферии. Хотя, конечно, здесь происходит огромное количество событий, но в плане исполнительского искусства музыканты, которые в тренде, Москву объезжают.

— Кто вам помогал сразу, потом, все эти годы?

— Сначала это был очень сложный путь. Первый фестиваль даже и не назывался VIVACELLO. Ивета и Тамаз Манашеровы с Фондом U-Art подключились уже ко второму фестивалю.

Помню, я шел по улице Климашкина в центре Москвы, и мне на голову упала воображаемая идея. Прямо там, на Климашкина, возле памятника Ленину. И все. Этот момент я точно помню. Виолончельный фестиваль – а почему бы не попробовать? Есть много таких подобных.

Потом родилась некая формулировка, которую мы использовали много лет, что наша русская виолончельная школа, если брать последние полвека (Ростропович и его ученики) – основа основ всех виолончелистов мира. Да, есть виолончельная академия в Кронберге, они много чего делают, есть в Манчестере большой виолончельный фестиваль, есть в Лос-Анжелесе фестиваль Пятигорского, с недавних пор прекрасная виолончельная биеннале в Амстердаме, а почему у нас ничего не происходит?

И я пришел с этой идеей в Московскую филармонию. Попросил своих друзей, которые спонсировали нас (помимо Московской филармонии). Спасибо им огромное! Так возник первый фестиваль. Он назывался «Посвящение Мстиславу Ростроповичу», которого не стало за год до этого.

Тот фестиваль сразу же прошёл на высочайшем уровне. В нем участвовали 12 виолончелистов Берлинской филармонии, к нам приезжал Кшиштоф Пендерецкий, был Родион Щедрин, выступал оркестр виолончелей, как сейчас…

Мы тогда сразу задали такую планку, которую надо было удержать.

Потом меня судьба свела с Манашеровыми. Встретились случайно, в самолете познакомились. И мы нашли друг друга, подружились.

В какой-то момент я связался с Тамазом на эту тему, они поддержали мою идею. Теперь уже много лет вместе мы делаем два фестиваля, VIVACELLO и VIVARTE.

— 10 лет – огромный срок. Какие самые яркие моменты фестиваля вам вспоминаются?

— Трудно сказать. Это очень трудоемкая история, потому что каждый раз перед фестивалем я перестаю активно играть на виолончели, а начинаю много беседовать. Несмотря на то, что я являюсь артистическим директором и основателем, и у нас прекрасно работает команда, все равно мы всё решаем вместе и много встречаемся.

Поэтому хочу сказать, что каждый фестиваль – огромное напряжение, даже «перенапряг» – перед, в «полном коматозе» – сам процесс, а потом выясняется, что следующий фестиваль делать поздно, надо было начинать за полгода до старта этого, и дальше всё идет в авральном режиме. А это такой режим, к которому я уже привык.

И, конечно, несправедливо было бы что-то за эти годы выделять. Происходило столько всего интересного! Это и приезд моего – в пятый раз сейчас – педагога Давида Герингаса

Часто к нам приезжает (пожалуй, второй по частоте) великолепный виолончелист Джованни Соллима, который каждый раз удивляет и восхищает всех своим необычным искусством.

Это и премьеры, знакомство с новой музыкой: каждый раз я беру на себя ответственность выучить мировую премьеру, специально написанную для фестиваля.

Сейчас есть несколько композиторов, с которыми мы планируем сотрудничать, которые вызываются написать что-то для фестиваля. Последнюю вещь Гии Канчелия я сам просил его написать. Человеку 83 года, и он в разговоре упомянул, что найдет в себе силы и возможность в таком почтенном возрасте собраться и написать произведение крупной формы. Для нас это очень приятно и почетно.

Так что много всего запоминающегося самого разного толка произошло за эти годы. Но главное, за это время мы стали ядром, одной командой.

— А в плане личностного развития что вам дал VIVACELLO?

— Во-первых, конечно, это новый интересный организаторский опыт. Нейроны в голове соединились по-другому, и теперь я могу активно и быстро делать какие-то вещи в обычной жизни.

Например, у меня нет своего директора, но я понял, что благодаря смекалке и сноровке, приобретенным во время организации крупных фестивалей, которых у меня уже пять (помимо VIVACELLO и VIVARTE есть несколько проектов, очень мне дорогих), я сам себе могу организовывать какие-то вещи. Доверяя себе, могу все успеть.

Во-вторых, это возможность играть что хочешь и с кем хочешь. Как иногда бывает в камерной музыке – не с кем придется, а именно с тем, кого ты считаешь лучшим. И есть возможность порадовать других, как бы это высокопарно ни звучало, искусством своих коллег, многие из которых никогда раньше в Москву не приезжали, или давно не были, а теперь, благодаря фестивалю VIVACELLO, их можно у нас услышать.

В-третьих, это какие-то новые проекты, специально созданные под фестиваль. Мы делали и театральные проекты, и джазовые истории, и смешение жанров, в общем, мы экспериментировали.

— Этот фестиваль – юбилейный. Насколько особенной, отличающейся от других будет его программа?

— Мы решили, скажем так, оглянуться назад и повторить-развить какие-то удачные проекты. В частности, проект с Бахом, который у нас был раньше (проект с Леонидом Винцкевичем «Отражения виолончельных сюит Баха» в джазовом преломлении), и Тройной концерт Бетховена, который уже звучал и сейчас снова будет звучать.

— Давно у вас был Тройной Бетховена?

— Не так давно, четыре года назад. Тогда его играли Алена Баева и Штефан Владар, который приезжал с Венским камерным оркестром, он же дирижировал. И я.

В этот раз вместо меня будет играть Эдгар Моро (это мальчик, который в 17 лет получил вторую премию на конкурсе Чайковского, сейчас он стал помаститее), Юлиан Рахлин и Алексей Володин.

С Лешей мы учились в одном классе, но встретились с ним спустя много лет на фестивале у Рахлина на Майорке в прошлом году. Играли Трио Бетховена. Прекрасно было.

Мне бы очень хотелось, но для этого нужны еще какие-то дополнительные возможности, чтобы наш фестиваль стал шире, чтобы событий было больше, чтобы у нас проходил не один концерт за три дня, а наоборот, три концерта в день.

Прекрасный пример – виолончельный фестиваль в городе Клайпеда, который с прошлого года делает виолончелист Миндаугас Бачкус, где вместе с концертами проходят выставки, и вообще много событий, посвященных виолончели. Весь город живет этим.

Конечно, в таком мегаполисе, как Москва, трудно сделать, чтобы весь город жил одним фестивалем, тем более, виолончельным, но, может быть, скоро мы к этому придем. Мы движемся в этом направлении.

Очень насыщают нашу программу замечательные мастер-классы, которые в этом году будут проходить в третий раз. Все-таки это очень большая история, в которой принимают участие разные студенты.

— Вход свободный на мастер-классы?

— Да. Но они не очень длинные, да и всех желающих невозможно вместить. Поэтому будут отбираться самые сильные и интересные студенты. Хотя, я считаю, что и пассивный мастер-класс, когда студент может просто прийти и послушать, – это не менее ценно, чем поиграть.

Меня все желающие спрашивают: «Можно я приду поиграть?». Я отвечаю, что «Вы приходите, посидите эти два-три часа, и всё, что будут говорить, можете использовать для себя».

Какая разница – у всех приблизительно одни и те же вопросы, проблемы, а человек делится своими знаниями со всеми, кто сидит и слушает.

— Почему в этом году вы решили сделать один концерт фестиваля в Санкт-Петербурге?

— Так совпало. Вообще, идея выездных концертов фестиваля витала давно, это ведь практикуется на разных фестивалях. И мы тоже аккуратненько решили попробовать. Тем более, в эти дни в Санкт-Петербурге проводится Культурный форум России, и в его рамках мы решили сделать гостевой концерт фестиваля именно там.

У нас есть друзья в Петербурге, которые поддержали, помогли нам с этим концертом. Это наш замечательный друг Глеб Руденко, потрясающий меломан. Глеб ездит по всему миру, всё свободное время посвящает прослушиванию концертов и ему очень захотелось в своем родном городе быть причастным к созданию интересной программы. И вот мы решили, уж коли мы музыкантов привозим в Москву, завезти их и в Петербург.

Концерт будет проходить в Капелле, в десять вечера, а играем то, что и в Зале Чайковского. Вот так родился этот концерт. Плюс еще у нас планируется концерт в Тбилиси, 19 ноября, во время фестиваля. Будет повтор премьеры Канчели.

— Раз уж мы заговорили про премьеры, чем порадуете в этот раз?

— Начинаем фестиваль с мировой премьеры, «Т. S. D. для виолончели с оркестром» (тоника-субдоминанта-доминанта) Гии Канчели.

Как сам композитор говорит, «с возрастом хочется писать более простую музыку более простым языком». А сейчас он хотел эту простоту довести до совершенства, используя только три гармонии, такой простой язык. И крупное сочинение. Хотя оно очень похоже на стилистику его других произведений.

— Когда вы его выучить успеете?

— Уже выучили. Мы его репетировали в Тбилиси. Месяц назад.

— Теперь поняла, почему концерт в Тбилиси. Это из-за Канчели?

— Конечно. В благодарность ему, сделать грузинскую премьеру.

— А как вам самому этот концерт по ощущениям?

— Я уже в третий раз работаю с его музыкой. Она, конечно, невероятно хрупка. Как звенящая тишина. Так тихо. И паузы, которые являются частью музыки, но при этом такое напряжение все время повисает! И эта, только ему, Канчели, присущая, щемящая, ноющая внутри боль не оставляет равнодушными ни исполняющих, ни слушающих.

Погружаешься в какой-то транс во время исполнения. Учить-то несложно, важно попасть в это состояние и ввести в него всех остальных.

— Канчели прилетит в Москву на премьеру?

— Он не прилетает в Россию вообще по политическим соображениям с 2014 года. Это не секрет. Хотя после событий 2008 года он еще приезжал. А теперь нет.

— Когда состоится эта премьера?

— 11 ноября, на открытии фестиваля, в зале «Зарядье». Не люблю называть это «открытием-закрытие», потому что у нас мало концертов, так что пусть будет «первый концерт» и «последний».

— А вторая премьера? Посвящена Герингасу?

— Да, это будет российская премьера итальянского композитора Сильвии Коласанти – Концерт для виолончели с оркестром. Ничего не скажу про это произведение, я целиком и полностью доверяю вкусу Давида. Он сказал, что это красиво. И сам будет его играть.

И еще на открытии фестиваля он будет дирижировать виолончельным оркестром. Мы собираем всех виолончелистов Москвы.

— Вот-вот. Что это такое – «фестивальный оркестр виолончелистов»? Их действительно будет сто?

— Планируем, что их будет примерно сто. Телеканал «Россия-Культура», кстати, делает трансляцию нашего открытия.

— Как вы подбирали виолончелистов, где столько нашли?

— У нас есть много желающих среди учащихся. Но в первую очередь я проштудировал московские оркестры.

— Как вы отбираете людей для участия в своих фестивалях? То есть, каким надо быть, чтобы вы привлекли в свой проект?

— В первую очередь это должен быть – прекрасный музыкант. Второе – человек, с которым приятно проводить время. Не всегда это совпадает. А бывают всяческие опыты.

В прошлом году, например, нам попался такой капризный дирижер, что я проклял все на свете. Как дирижер он был – хороший, как человек оказался не очень… Ну, а что делать. Терпеть нужно. Ты же не можешь допускать во время фестиваля какие-то терки. И потом, это все-таки люди, с которыми ты проводишь время за сценой.

Вообще, любая поездка – это мини-жизнь. Ты находишься в замкнутом пространстве. Вы занимаетесь одним делом, живете в одной гостинице, едите вместе, шутите вместе, смеетесь, играете, спорите. Трудно быть в этом процессе с каким-то человеком, который тебе не нравится. Здорово, когда подбирается команда.

Конечно, мне приятно с людьми работать, благо, у меня большой опыт. Путешествую по миру, знакомлюсь с музыкантами. И они приезжают ко мне. Но это не просто так, что менеджер позвонил и сказал, давай поезжай на этот фестиваль. Это происходит на другом уровне – я ведь лично приглашаю. Со всеми разговариваю, всех зову. Они ко мне приезжают как бы в гости.

— Вместе с вами на сцене будет и ваш наставник Давид Герингас. Каково это – выступать со своим педагогом?

— Как под отеческим крылом. Слушаюсь и выполняю все указания. Хотя мы перешли на «ты» по его просьбе, это профессиональная субординация. Конечно, он мне дал всё то многое, что я умею.

Мне вообще очень повезло в жизни с педагогами. Последним был как раз Давид, у которого я учился много лет. Конечно, он оказал большое влияние на мою манеру игры, очень многое я у него перенял. Каждая творческая встреча с ним – это очередной урок.

— Как выстраиваете программу фестиваля? Не устали придумывать в десятый раз?

— Иногда я встречаю некое сопротивление, что программу надо делать более доступной. Но у нас, виолончелистов, оркестровый репертуар не такой большой и играть все время Вариации на тему рококо Чайковского или концерт Дворжака невозможно!

Ищем какие-то новые произведения, пытаемся разбавить что-то более классическое чем-то более авангардным. Потому что на самом-то деле репертуар огромный.

Вы вспомнили сегодня о «Возвращении», а он ведь будет проводиться в 23-ий раз. И у них правило, что не повторяется ни одна программа. 23 фестиваля по 4 концерта каждый раз – это под 100 концертов, в которых звучит по несколько произведений и концерты идут по три часа. Я не участвовал, кстати, только один раз в прошлом году…

Это я к тому, что репертуара – хватит. Поди только выбирай.

— Ну, а кто выбирает для VIVACELLO? Вы сами?

— Да, я лично. Иногда спрашиваю, что интересное, новенькое кто-то хотел бы сыграть. Иногда сам прошу что-то сыграть. Даже заставил в прошлом году Ли-Вэй Циня – это китайский, из Австралии, живущий в Сингапуре виолончелист, получивший вторую премию на Конкурсе Чайковского (на том же, где играл я), ни разу с тех пор не приезжавший в Москву.

Он никогда не играл Вариации на тему рококо в авторской редакции. И мы решили его пригласить. Он сначала отказался, говорит, я не могу, у меня столько всего вокруг! А я отвечаю, нам нужен Чайковский в этой программе, а Рококо в том виде уже звучали два раза, в третий раз не хочу. И, если будет звучать Рококо, то только в авторской версии. Выучил. Спасибо ему.

— Кстати, по поводу «выучил». На фестиваль, как водится, приезжают музыканты, которые до этого не играли вместе, а у вас – новое премьерное произведение, которое, к тому же, играется в ансамбле. Когда успеваете репетировать, причем так, чтобы не пострадало качество исполнения?

— Если ты классный музыкант, ты все уже выучил.

— Но ведь часто это бывает не так. Выучить можно заранее, а вот сыграть в ансамбле с листа?

— Подразумевается, что человек знает свою партию назубок, знает партии всех других назубок, мы садимся и сразу же играем вместе. Дочищаем какие-то унисоны. Находим свежие классные музыкантские идеи, опираясь на свой опыт в этом произведении. А что-то находится прямо на сцене.

Конечно, музыканты должны быть чуткие, такие, которые могут предвосхищать действия своего партнера на сцене. В прямом эфире, вот здесь, на сцене или на репетиции, услышать, когда наступит сильная доля, помочь коллеге. Просто быть классным камерным музыкантом. И таких – не так уж много.

Конечно, это огромная виртуозная работа, и не все музыканты могут это сделать. Это вообще самое интересное. И это, наверно, то же самое, что мы делаем, играя с оркестром или с пианистом. Только когда несколько струнников – намного сложнее.

Прошли те времена, когда репетировали по тридцать раз в течение месяца. Может, это и прекрасно. Скорость жизни так возросла, что нет такой возможности.

Конечно, это фестивальный вариант, когда люди съезжаются и за короткое время должны сыграться так, чтобы выступить. Но какой уровень потом будет? Для этого должен быть пункт А – «прекрасный музыкант». Помимо прекрасных людей должны быть прекрасные музыканты, чтобы потом не страдать. Он классный парень, да, но звучало у вас, ребята, кто в лес, кто по дрова. Такого быть не может.

Конечно, мы же не роботы. Всё – живой организм, всё влияет на исполнение. Настроение хоть одного из исполнителей. В камерной музыке такое – всегда. Но у меня есть невероятная закалка после фестивалей Юлиана Рахлина и Жанин Янсен, когда фестиваль идет две недели подряд.

Я года три-четыре приезжал к Жанин на фестиваль в Утрехт (сейчас она его уже не проводит). Это такой колоссальный опыт! И там у тебя нет возможности репетировать – запланировано всего две репетиции. Одна репетиция накануне, одна – в день концерта.

— Вы упомянули, что, помимо VIVACELLO и VIVARTE, у вас есть еще несколько проектов, важных для вас: «Поколение звезд. Молодые музыканты – регионам России», «Музыкальная экспедиция». Почему вы этим занимаетесь, что вас, успешного, невероятно занятого, музыканта, заставляет отдавать свое время, силы, энергию?

— Проекты «Поколение звезд. Молодые музыканты – регионам России» и «Музыкальная экспедиция» проходят при региональной и федеральной поддержке. Фестивали VIVACELLO и VIVARTE проходят исключительно усилиями Фонда U-Art, то есть на деньги моих друзей, которые на это подписались.

Конечно, можно сказать, что я благотворительно выступаю, но не всё же измеряется этим. Это, конечно, огромный кусок жизни, но какой кайф, какое удовольствие!

Если говорить про практическую сторону – это новые связи, новые музыканты, новые контакты, с которыми ты сначала сотрудничаешь, потом уже дружишь, и тоже к ним приезжаешь. Не то, чтобы «кумовство», где ты – мне, я – тебе. Такое часто практикуется, я не очень это люблю и никогда не говорю, что «я тебя пригласил, а за это ты мне…». Мне кажется, музыка от этого страдает. Такого не должно быть.

Но я надеюсь, что мой уровень позволяет мне соглашаться без угрызений совести на ответные приглашения своих коллег.

Давайте я вам расскажу про «Музыкальную экспедицию», мы как раз начинаем к ней готовиться. Это для меня как праздник, большое удовольствие, честно говоря. Пионерский лагерь, которого я был лишен в детстве. Ты попадаешь в дикие места, и вы там делаете то, чем занимаетесь всю жизнь, но в таком месте, где это никак не может происходить. И получается такое несовпадение зрительной картинки и звукоряда, что оно полностью переиначивает сознание и твое, и тех, кто там, по ту сторону, оказался.

Да, в регионах происходит своя жизнь, работают местные филармонии и так далее. Но, согласитесь, в уездный городок в Вологодской области максимум, кто может доехать – это солист Вологодской областной филармонии. Это совершенно другое впечатление.

А ребята, которые играют там, тоже находятся под впечатлением увиденного. И это не может не отражаться на их игре, а всё вместе дает такой замес.

— Представляю. И вспоминаю сразу Транссибирский фестиваль. Мы ездили с Сергеем Тарасовым,Анри Демаркеттом в Бердск и Ордынское, и они выступали в местном клубе. Как их принимала местная публика! Для сельчан это были – звезды. Обычные простые люди пришли слушать Сонату Франка…

— У нас примерно то же самое. А еще мы это делаем летом. И эти концерты – бесплатные для всех, на открытом воздухе, в деревнях и так далее. Вы не представляете, как они слушают

В этом году хочу сделать четыре «Музыкальные экспедиции», в уже нашей ставшей привычной Владимирской области, в уже полюбившейся нам Вологодской, где мы два раза были, в Карелии и в Тверской области.

Вместе с ребятами из «Арзамаса» мы будем снимать ролики и играть возле разрушенных сельских церквей в Тверской области, а они еще организуют лекции на эту тему. Пока мы еще не поняли, в какой это будет форме, либо текст, либо кто-то будет наговаривать, но это наш совместный проект.

Мы уже ездили в сентябре вместе с редакцией «Арзамаса» по самым интересным местам Тверской области – выбирали. Невероятные места! У нас, конечно, есть заброшенные сельские церкви по всей стране, это не секрет. Но там – какая-то особая концентрация, потому что между Петербургом и Москвой – огромная, совершенно беднющая область. И там этого всего – навалом.

Мы даже не добрались до церкви, которую построил Бенуа. Искали по описаниям одного портала: бросаешь машину, идешь три километра через лес, полкилометра через болота, потом появятся купола, ты идешь, сворачиваешь у оврага…А по-другому просто не добраться. И это все в обозримом будущем – исчезнет. Потому что никогда в жизни у администрации Тверской области, при том, как все развивается, это не сохранится.

Владимир – это Золотое кольцо. Там, помимо Суздаля, а мы, поверьте, объездили все вокруг, есть еще столько всего, и оно более-менее в порядке. Во всяком случае, как-то охраняется и со временем так или иначе косметически поддерживается. Хотя я не понимаю, как можно в городе Суздаль построить тысячи гостиниц, а монастыри стоят и ветшают…

А в Тверской области вообще все очень плохо, поэтому мы хотим, чтобы это хоть немножко заполнилось. Там встречаются такие шедевры архитектуры! Архитектор Львов, например, строил. Раньше были большие села, приходы на две тысячи человек, а сейчас – либо вообще церкви вымерли, либо остались три двора. Заколочено все. И церковь стоит в руинах. Где-то мозаики сохранились, где-то уникальные изразцы.

И мы выберем те, которые представляют собой архитектурную ценность и исторически тоже есть о чём рассказать. Все, что можно сделать – это законсервировать их до того момента, когда найдутся средства для реконструкции. Но 99 процентов – вероятность того, что с лица земли в ближайшее время это всё исчезнет.

Вы же понимаете, для этого не надо ничего взрывать. Природа берет своё, разрушает. Зачем мы это делаем? Ну, интересно же. Это и есть наш очередной проект «Музыкальной экспедиции» летом 2019 года.

— Как вы отдыхаете, ведь при том режиме, в котором вы существуете, очень непросто найти время для себя? Что доставляет вам радость?

— Я становлюсь трудоголиком и понимаю, что на самом деле радость – она и есть в этом творчестве. Если у меня вдруг появляются дни бездействия, я не знаю, чем себя занять, если я один.

Конечно же, радость всепоглощающей любви к друзьям, к семье, к любимой женщине, к детям своим, к музыке. И, конечно, род нашей деятельности. Он держит нас в прекрасном духовном состоянии. Бывает, что все тебя бесят, а поиграл немножко, всех полюбил опять.

Радость общения, радость путешествия, радость познания мира – мне кажется, это самое главное, что есть у любого человека. Радость твоего творчества. Причем не обязательно быть в творческой профессии – можно быть творческим дворником, и любить свою профессию.

Если каждый будет любить свою профессию, относиться к ней с уважением и чувствовать себя востребованным – тогда наш мир будет лучше. Таксист, который на самом деле должен быть профессором, а здесь он временно и не понимает, что делает, зол на всех. Но он чувствует свой комплекс неполноценности и неприкаянности.

Много комплексов приносит нам много неприятностей. Все проблемы – от комплексов. От них надо избавляться, и в этом – секрет, мне кажется, счастливой жизни.

— Главное – самому осознавать, что они у тебя есть. И тогда можно что-то с этим делать.

— В профессии это – комплекс невостребованности. Всегда. К примеру, охранники в консерватории. Это позор Московской консерватории. Опять же, наверно, это люди, которые должны быть подполковниками ФСБ, как минимум, но почему-то они, силовики, много лет сидят и охраняют консерваторию.

К примеру, в Королевской Академии музыки в Лондоне тебя встречают два джентльмена, которые не смотрят сериалы в рабочее время, а встречают тебя: «Сэр, здравствуйте. Вы – к кому?». Они тоже исправно исполняют свою службу. Они никогда в жизни не пропустят тебя с улицы – туда. Но то самое человеческое достоинство, которое ты сам к себе и по отношению к другим должен испытывать, там – налицо.

А здесь – люди, опять же, закомплексованные и, конечно, абсолютно не вписывающиеся в эти стены, встречают нас много лет! Это яркий пример того самого комплекса, от которого я желаю избавиться как можно скорее нам всем, и тем, кто учится, и тем, кто работает и преподает в Московской консерватории.

— Вы еще и преподавать успеваете?

— Мало успеваю, к сожалению, и мне очень стыдно. Мне не хватает, как Наталье Николаевне Шаховской, времени. Чтобы – приезжаешь с гастролей, садишься, виолончель кладешь в угол, и с утра до вечера – студенты. А она была семижильная. Ростропович был двадцатижильный.

Я направил свою энергию, силы на фестивали, которые занимают очень много времени. Вот, к примеру, сегодня: я приехал из Тулы (был там на фестивале «Джазовая провинция»), в час дня зашел домой, и с часу дня я разгребал вопросы организации. А мне бы сесть и заниматься…

Источник: https://www.classicalmusicnews.ru/interview/boris-andrianov-2018/

Это был бы Бетховен. Он действительно хотел написать виолончельный концерт и посвятить его своему современнику, виолончелисту и композитору Бернхарду Ромбергу. Но тот отказался и ответил, что не нуждается в новом сочинении и вообще исполняет только собственные виолончельные концерты. Теперь в музыкальной школе дети мучаются, играя музыку Ромберга, человека гораздо менее талантливого. Обидев композитора, он лишил всех поколений такой жемчужины, как виолончельный концерт Бетховена. А еще я бы заказал концерт для виолончели у Брамса. Это было бы что-то невероятное. Его великие инструментальные концерты написаны для фортепиано, для скрипки, для дуэта солирующих скрипки и виолончели. И, конечно, человечеству не хватает виолончельного концерта Брамса.

Вы не раз говорили в интервью об особой харизме Ростроповича, отчасти благодаря которой была сформирована огромная часть виолончельного репертуара — все хотели написать музыку для маэстро. Назовите самых харизматичных виолончелистов сегодняшнего дня.

Что все-таки есть харизма? Не знаю, как там с харизмой у Даля. Мне кажется, этим словом называют нечто устоявшееся и узнаваемое. И тогда приходится говорить не о молодых музыкантах, а о представителях старшего поколения. Это и Миша Майский, и Йо-Йо Ма, и Линн Харрелл, и мой педагог — великий Давид Герингас. Все они имеют свой исполнительский почерк, складывавшийся десятилетиями. Их звук можно узнать наверняка, если слушаешь запись. И эта узнаваемость дорогого стоит. Но харизма Ростроповича заключалась не только в исполнительском мастерстве, вершин которого он достиг. Она заключалась в самой его личности. Если бы Ростропович был не виолончелистом, а трактористом, он был бы самым великим трактористом в мире. В его честь все тракторные заводы выпустили бы именной трактор, и этот трактор вошел бы в разряд самого популярного вида транспорта. Между тем трудно себе представить, что виолончель в то время могла быть так же востребована, как трактор. Мягко говоря, она была востребована гораздо менее. Недостаточно быть превосходным музыкантом для того, чтобы дружить со всеми королями планеты, иметь десятки орденов различных королевств и званий университетов. Для этого нужно обладать какими-то чертами характера, которыми обладал только Ростропович. И это, конечно, круто. Наше счастье, что такой человек родился и выбрал путь музыканта, путь виолончелиста. Благодаря этому, у нас есть еще около 100 новых произведений великих композиторов, которые ему посвящены.

Один из главных виолончельных хитов романтического периода — «Вариации на тему Рококо» Чайковского. Какое современное сочинение, на ваш взгляд, сможет, спустя время, стать новыми такими же «Вариациями», которые полюбит широкая аудитория?

Трудно сказать. Творчество — это вещь, живущая по своим законам, а время и человеческое признание устроены очень непредсказуемо. Сыновья Баха были гораздо известнее, чем их отец. Но ведь и сам Бах не был в забвении, его музыку знали. Другое дело, что никто не ценил ее и не воспринимал серьезно. Но прошло 100 лет и все вдруг поняли, что Бах — это что-то немыслимое. Почему же этого не произошло раньше? А сейчас мы продолжаем открывать музыку Мечислава Вайнберга. Пока Гидон Кремер не начал постепенно знакомить мир с сочинениями этого композитора, люди знали Вайнберга исключительно как автора музыки к «Винни-Пуху». Скоро 100-летие композитора, и я буду играть его виолончельный концерт. А вчера мы играли его фортепианный квинтет, и это абсолютно космическое, гениальное сочинение. Но ведь его никто и никогда не прятал специально! За такие открытия мы и любим искусство.

Звучат ли в программах фестиваля Vivacello романтические виолончельные хиты?

Конечно. Вы уже упомянули «Вариации на тему Рококо». В одном ряду с ними можно назвать еще 5 романтических виолончельных хитов. На них всегда с удовольствием идет публика, и поэтому их любят все антрепренеры. С последними я, правда, все время спорю и предлагаю играть сочинения не слишком известные. У нас не так много концертов, но за 5-6 вечеров фестиваля мы делаем все возможное, чтобы показать виолончель и в популярной классике, и в другой академической музыке, и в совсем не академических жанрах. У меня есть мечта сделать фестиваль наподобие виолончельной биеннале в Амстердаме, когда в каждый из дней идет сразу несколько концертов. Но наш Vivacello все равно прекрасный, и мы пытаемся сделать его события максимально разноплановыми.

Вы однажды сказали, что глядя на табло аэропорта, иногда даже не помните, из какой точки планеты прилетели — настолько насыщен гастрольный график. Есть ли у вас ощущение, что вы побывали везде и не побывали нигде?

Я стараюсь делать все для того, чтобы удавалось совмещать гастроли с путешествиями. На эту тему мы как раз недавно разговаривали с Денисом Мацуевым. Он рассказывал о безумном ритме своего гастрольного графика, при котором, где бы ты ни был, все — от встречи в аэропорту до выступления — выглядит одинаково и проходит по одной и той же схеме. Но ведь это страшно обидно. Моя концертная жизнь все же менее насыщенная, чем у Дениса. Да, бывает я устаю настолько, что могу бездумно уставиться на табло выдачи багажа, пытаясь понять, откуда был рейс и с какой ленты мне предстоит получать свои вещи. Но я всегда стараюсь задерживаться на пару дней в странах, в которых выступаю. А еще с годами я стал больше путешествовать для себя. Например, я ездил на Фарерские острова, чтобы просто погулять в одиночестве. Но когда приезжаешь туда, где не играешь концерт, чувствуешь себя очень странно.

География ваших гастролей простирается от русской глубинки до мировых столиц. Где, на ваш взгляд, самая благодарная публика, где самая думающая, а где — самая непредсказуемая?

Я очень против того, чтобы классифицировать публику. Публика, которая идет на бесплатный концерт в глубинке, и публика, слушающая за большие деньги твое выступление в Нью-Йорке, — все это люди, пришедшие для того, чтобы насладиться музыкой и уйти немножко другими. И совсем неважно их социальное положение, статус, национальность, количество денег в кармане, ведь они пришли на полтора часа, чтобы быть только с музыкой.

Были ли случаи, когда публика вас действительно удивляла?

Меня уже 6 год подряд продолжает удивлять публика нашего фестиваля

Музыкальная экспедиция

. Только представьте, это простые люди, и многие никогда раньше не слышали классической музыки. Но они сами приходят на бесплатные концерты, некоторые из них звучат на открытом воздухе и сопровождаются множеством шумов извне. Человек вправе уйти в любой момент, но при этом никто не уходит, люди сидят и завороженно слушают музыку. Это невероятно.

Вы слушаете популярную музыку? Есть ли исполнители, которые вам нравятся?

Не могу сказать, что мне хватает времени на серьезное увлечение ею. Но я люблю хорошую популярную музыку. Так получилось, что в разные периоды жизни я интересовался всем по чуть-чуть. В школе мой друг увлекался Queen и Def Leppard, а я слушал их вместе с ним за компанию. В 21 год я наслаждался ужасной русской попсой, потому что жил в Германии и страшно скучал по России, не понимая, как меня вообще туда занесло. Когда я приезжаю в Питер, то прошу таксиста включить радио «Эрмитаж», потому что знаю, с каким безупречным вкусом подобраны джазовые композиции радиоэфира. А несколько лет назад я открыл для себя планету Radiohead.

В это воскресенье начнется 11-й фестиваль Vivacello. Расскажите о его программе и участниках.

У нас будет два академических оркестровых концерта, два джазовых в клубе «Эссе», и один концерт мы проведем совместно с гитарным фестивалем. Но помимо этого, в программу войдут экспериментальные концерты. Первый будет называться «Концерт для виолончели с характером». Это сочинение Саши Филиппенко, в котором Татьяна Друбич будет читать художественное слово от имени моей виолончели. А во втором экспериментальном концерте мы все будем играть на инструментах замечательного мастера и нашего друга Джебрана Якуба. Так что программа предстоит чрезвычайно разнообразная.

Для каждого фестиваля Vivacello Вы заказываете у композиторов новое сочинение, чтобы продолжить вслед за Ростроповичем расширять пока не слишком разнообразный виолончельный репертуар. В прошлом году таким произведением стало «T -S — D» Гии Канчели, месяц назад покинувшего этот мир. Какое новое сочинение прозвучит в этот раз?

Планировалось, что новое сочинение для нас подготовит композитор Анатолиюс Шендеровас. К сожалению, он скончался. Мы исполним его Концерт для скрипки, виолончели и фортепиано с оркестром, посвятив вечер закрытия фестиваля его памяти. И, конечно же, в будущем я сделаю концерт памяти Гии Канчели. Его произведение “T-S-D” уже вошло в программы моих гастролей вне рамок фестиваля.

Вы сочетаете профессии музыканта и арт-директора, редко у кого это получается удачно. Если бы вы не умели играть на виолончели, вы бы стали музыкальным менеджером?

Сочетать эти профессии действительно очень сложно. К сожалению, не все понимают, что во время фестиваля мне нужно самому репетировать. Но у нас есть прекрасная команда, и мы все горим одним делом. Я не знаю, был бы ли я вообще связан с музыкой, если бы не было виолончели, но думаю, все равно бы занимался каким-нибудь творчеством.

О Денисе Мацуеве часто говорят, что это уникальный человек, потому что он умудряется дружить со всеми дирижерами, которые категорически не дружат друг с другом. Есть ли у вас такая черта? Кажется, что вы в прекрасных отношениях с большинством влиятельных музыкантов.

Все люди разные, случаются и недопонимания. Если на меня кто-то обиделся, то я стараюсь загладить эту ситуацию. С другой стороны, если человек мне не нравится, то я просто не буду с ним общаться. У нас на фестивале был случай с одним очень экзальтированным дирижером. Он вел себя абсолютно некорректно по отношению ко мне и ко всем людям вокруг. С ним у меня больше нет никакого желания работать. Конечно, музыканты очень эмоциональны, и от этого их поведение бывает разным. Но в общем-то в мире много хороших людей, и лучше стараться не тратить время на плохих. Мне очень приятно, что множество замечательных музыкантов и людей соглашаются выступать в тех концертах, которые мы придумываем вместе с ними. Взаимодействовать с такими людьми — это всегда огромное удовольствие. Как сказал мой любимый Артем Варгафтик, «мы позволяем себе эту роскошь человеческого общения». Вообще фестивальные дни похожи на маленькую жизнь, на кино. Ты проводишь очень много времени с одними и теми же людьми, а потом вы разъезжаетесь, чтобы встретится вновь. Это очень здорово.

Как вы считаете, возможно ли организовать серьезный музыкальный фестиваль без меценатской поддержки?

Музыка не выдержит без этой поддержки, ведь на самоокупаемости невозможно организовать ни один фестиваль. Думаю, что нашей стране непременно нужен закон о меценатстве, и я очень рад, что Vivacello существует именно с помощью меценатской поддержки. Безумно благодарен Ивете и Тамазу Манашеровым за все, что мы делаем вместе уже столько лет, и всех призываю помогать искусству.

Когда закончится последний концерт 11-го фестиваля, что вы сделаете в первую очередь?

Раньше после окончания одного фестиваля я начинал составлять программу следующего — и это было ошибкой. Потому что даже при такой плотной стыковке событий это решение опаздывало, и когда я совершал звонки по организационным вопросам, оказывалось, что уже поздно. Поэтому теперь мы стараемся работать с нахлестом. А на следующий день после окончания Vivacello я лечу в Екатеринбург уже на другой мой фестиваль «Поколение звезд». Как только закрывается одна фестивальная страница, сразу же открывается следующая, и мы несемся смотреть новые места и, конечно же, играть чудесную музыку.

Борис Андрианов: «Когда приезжаешь туда, где не играешь концерт, чувствуешь себя очень странно»

Автор материала: Мария Невидимова

Источник: http://muzium.org/interviews/andrianov